Северная пчела, 1825 - 1829, Книги
26 марта.
28. Думы, стихотворения К. Рылеева. Москва, в типогр. С. Селивановского. 1825, в осьм., VIII, 172 стр.
За введение сего нового рода поэзии в российскую словесность мы должны благодарить почтенного сочинителя, равно как и за достоинство его произведений, доставивших нам истинное удовольствие. Сочинитель, желая познакомить публику с целью сего рода стихотворений, выписал в своем предисловии слова знаменитого польского поэта Юлиана Немцевича, из предисловия к его историческим песням: — «Напоминать юношеству о подвигах предков, знакомить его с светлейшими эпохами народной истории, сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлениями памяти — вот верный способ для привития народу сильной привязанности к родине: ничто уже тогда сих первых впечатлений, сих ранних понятий не в состоянии изгладить. Они крепнут с летами и творят храбрых для боя ратников, мужей доблестных для совета». — Вот какими чувствованиями руководствовался автор дум, — и посвятил их его высокопревосходительству Н. С. Мордвинову.
Далее, в предисловии, сочинитель говорит: «Дума, старинное наследие от южных братьев наших, наше русское, родное изобретение. Поляки заняли ее от нас. Еще до сих пор украинцы поют думы о героях своих, Дорошенко, Нечае, Сагайдачном, Палее, и самому Мазепе приписывается сочинение одной из них. Сарницкий (см. Annales Regni Pol. T. II), говорит, что на Руси пелись элегии в память двух храбрых братьев Струсев, павших в 1506 году, в битве с валахами. «Элегии сии, говорит он, у русских называются думами. Соглашая заунывный голос и телодвижения со словами, народ русский иногда сопровождает пение оных печальными звуками свирели».
Говоря об изобретении дум русскими, автор долженствовал бы пояснить, что Сарницкий, подобно всем полякам, под именем Руси понимал Украину и Галицию, ибо великороссиян все южные и западные славяне называют москвитянами. Что дума есть принадлежность русского народа или Руси, мы не спорим, но нам кажется, что поляки заимствовали одно только имя, ибо обычай воспевать подвиги героев принадлежит равномерно полякам, богемцам, иллирийцам и сербам, как древним киевлянам и галичанам. Стихотворения сего рода называются в Польше и Богемии спевами (spiewy). Этого слова нельзя по-русски перевести песнями, ибо они по-польски называются piesn или pionska. Вообще к слову спев прибавлялось всегда изъяснение содержания описываемого подвига или имя хвалимого героя. Например, спев о Луидгарде и т. п. — Это род гимнов, од или подобного рода возвышенных лирических стихотворений, и так для означения сего рода весьма прилично было употребить славянское название дума: оное, в таком смысле, есть наследие предков, достойное потомков, которые своими подвигами составили богатую руду для пиитических дарований. Из ученого Введения к Простонародным песням нынешних греков, изданным Н. И. Гнедичем, мы удостоверяемся, что южные славяне с успехом занимались музыкой, и славились своими песнями даже в Греции. Должно предполагать, что бранелюбивые наши предки избирали предпочтительно предметы для своих песен из событий отечественных и военных подвигов, и я верю, что наши древние рапсоды или гуслисты преимущественно воспевали думы — в чем свидетельствует сохранившееся название оных в простом народе, в странах некогда пограничных с восточной империей.
Итак дума есть род поэзии, приличный народному духу русских, и принадлежащий им по наследию. Думы украинские и древние спевы польские, богемские и сербские, сколько нам известно, весьма просты в своем составе. Это рассказ происшествия, блистательного подвига или несчастного случая в отечестве: весь пиитический вымысел заключался в уподоблениях. Новые польские поэты, возобновляя сей род поэзии, обременяли свои описания картинами природы, длинными речами и т. п. От того их думы потеряли главное свое назначение, т. е. сделались неспособными к пению. Даже прекрасные Исторические спевы, г. Немцевича, невзирая на то, что к ним приложены ноты, не могут быть петы, по причине своей обширности: ни одна грудь не выдержит этого труда, и даже внимание слушателей утомится.
К. Ф. Рылеев, при сочинении своих дум, как видно, руководствовался новым составом сего рода поэзии, и хотя он избегнул главного из означенных мною недостатков, т. е. обширности, но его думы писаны также для чтения, а не для пения, как показывает их первородное назначение на Украине. Расположение, содержание и состав дум К. Ф. Рылеева чрезвычайно занимательны и во многом превосходят думы польские, слишком единообразные. У г. Рылеева во многих думах есть действие, движение, и это самое придает им занимательность и достоинство небольших поэм. Собственно принадлежащие ему по изобретению, как то: Смерть Ермака, Богдан Хмельницкий, Иван Сусанин и другие, превосходнее переведенной им для образца из Немцевича Думы Глинского, и тех, которые он написал в подражание оной. Что же касается до цели, то автор совершенно ее достиг, ибо каждая дума припоминает что-нибудь знаменитое, и возбуждает высокие чувствования. В сем собрании помещена 21 дума: перед каждой из них находится историческое примечание, объясняющее вполне происшествие или жизнеописание героя, воспетого в стихах или выведенного на сцену. Большая часть сих примечаний составлены г. Строевым, и приносят честь его искусству представлять в столь сокращенном виде занимательные и часто многосложные происшествия. Издание дум г. Рылеева есть драгоценный подарок для русских патриотов, для всех отцов семейств, которые смело могут преподавать по ним детям своим первые уроки словесности и истории. Любовь к отечеству и чистейшая нравственность суть отличительные черты сего сочинения. Достоинство пиитическое также неоспоримо. Мы желали бы, чтобы г. Рылеев издал несколько дум с нотами для пения: может быть, что прославление народных подвигов заменило бы со временем французские романсы, в которых приторные любовные изъяснения надоедают здравому рассудку, не оставляя ничего в сердце, и которых содержание не возбуждает другого чувствования, кроме негодования на пустоту и бесхарактерность сочинений, воспеваемых на досуге благородными потомками мужественных славян, занимающими ныне одно из первых мест в ряду народов, и при всем том недовольно ценящими свое, русское, народное. Ф. Б.
6 августа.
61. Два Ивана, или страсть к тяжбам. Сочинение В. Нарежного. Три части. Москва, в Университетской тип. 1825 года в 8, в 1-й ч. 135, в 2-й 117, в 3-й 152 стр.
Новое и едва ли не последнее произведение покойного литератора! В нем автор переносит нас в Малороссию ─ свою любезную родину, и в повествовании о судьбе трех шляхтанских семейств, разорившихся от тяжб и восстановленных потом в прежнем изобилии рукою благотворительного родственника, дает полезный урок: избегать сутяжничества. Нравственное направление романа прекрасно, и если бы прекрасные наставления, украшенные остроумными замыслами и веселою игрою воображения, могли положительно действовать на людей, то многие, прочитав повесть Нарежного, раскланялись бы со стряпчими; но с нравоучителями бывает то же, что и с купцами: все проходящие слушают похвалы товарам, и очень не многие заходят покупать. По крайней мере, сочинитель сделал свое дело, если хорошо развернул истину, изложил ее ощутительно, занял ум и воображение, и, желавши не только нравиться, но вместе и учить, последовал мнению Плиния: felicissimum docendi genus ─ exemplis docere. Остальное ─ дело читателей. ─ В этой повести, как и в других сочинениях Нарежного, читатель найдет, что автор обладал творческою силою воображения, имел наблюдательный дух, много читал, еще больше думал, и нуждался в одном ─ в образованном вкусе. С прибавлением сего последнего качества к числу прочих дарований, Нарежный, по оригинальности новейших своих произведений, по дару вымыслов и немаловажному искусству тонко и умно связывать происшествия, стал бы на ряду с почетными русскими литераторами. Теперь же известность его ограничена, и если б кто сказал, что он имел более дарований, нежели сколько имеют многие, по мнению приятелей, знаменитые литераторы, то сказал бы тот совершенную правду, и однако ж ему не поверили бы. Отчего же? Вместо ответа предлагаю сравнение: всякий заметит отступление от приличий; но всякий ли в силах разгадать нравственный характер? П.
Москва, июля 18 дня.
11 августа.
63. Правила для благородных общественных танцев. Изданные учителем танцевания при Слободско-Украинской гимназии Людовиком Петровским. Харьков, в Универс. типогр. 1825, в осм. 140 стр.
Если б эта книжка заключала в себе историю танцев, то мы могли бы сказать что-нибудь в пользу или вопреки оной, но как это простое изложение танцевального искусства, т. е. наставление, как передвигать в такт ноги в пристойной каждому танцу позитуре, то мы предоставляем знатокам судить о сем важном сочинении. Сожалеем только об одном: а именно, что г. сочинитель не попросил кого-нибудь из университетских студентов пересмотреть его книгу и поправить в слоге и языке. Во Франции в каждой типографии находится корректор, который уравнивает грамматически все произведения технологические, художественные и проч. У нас этого нет и потому, что книга, то особенная грамматика, особенное правописание. Хотя г. учитель танцевания и не обязан знать грамматику и правила слога, но он не обязан также издавать книги, и потому просим его не погневаться за наши замечания.
24 ноября.
- Филологический факультет при Виленском университете поручил в 1816 году г. Юрковскому, учителю в Кременецком лицее, составление словаря греческого с польским, а г. канонику Саногитскому, ксендзу Черскому (известному в ученом свете многими важными трудами, особенно переводом оды "Бог" Державина на латинский язык) составление словаря латинского. Первый еще не вышел из печати, а второй уже появился в свет, и обратил на себя внимание всех ученых мужей. Г. каноник Черский, желая передать в польском языке подлинные значения латинских речений, пользовался трудами всех знаменитых мужей Европы по части лексикографии, археологии, филологии и других наук, объясняющих настоящий смысл каждого выражения. Между многими первоклассными учеными, на которых ссылается г. каноник Черский, мы с удовольствием нашли русского, а именно е. пр. Сергея Семеновича Уварова, которого изысканиями по части древней философии и мифологии автор пользовался с успехом. Желательно, чтобы сей словарь переведен был на русский язык, вместе с польским; у нас этого не достает.
1826.
27 февраля.
21. Описание Киево-Софийского собора и Киевской иерархии, с присовокуплением различных грамот и выписок, объясняющих оное, также планов и фасадов Константинопольской и Киевской Софийской церкви и Ярославова надгробия. Киев 1825, в тип. Киевопечерской Лавры, в 4, IV, 291 и 272 стр. с шестью чертежами.
Сия книга есть новый плод трудов высокопреосвященного митрополита Киевского и Галицкого Евгения, которому история отечественная обязана многими пояснениями и обогащениями. Книга сия содержит в себе следующие главы: 1) О времени и случае основания и создания Киево-Софийского собора. 2) О том, с какого образца создан К. С. собор, о наименовании его и о храмовой иконе. 3) Сравнение К. С. соборной церкви с Константинопольскою Софийскою. 4) О переменах, бывших в Киево-Софийском соборе и его монастыре. 5) О нынешнем состоянии Киево-Софийского собора по внешности и внутренности. 6) Описание святых мощей, чудотворных икон, драгоценнейших утварей, облачений, замечательнейших книг печатных и рукописей, и гробов, находящихся в Киево-Софийском соборе. 7) История Киевской иерархии. - Сверх того напечатаны при сей книге прибавления,содержащие в себе разные грамоты, выписки и повеления, всего 51 статья. Многие из сих грамот напечатаны здесь в первый раз, и могут быть весьма важны для истории того края, равно как и в отношении к языку. - Из сего творения издано и извлечено под заглавием Краткое описание Киево-Софийского собора и монастыря. Киев, 1825, в 8, 110 стр. с рисунками.
1828.
29 марта.
23. Двойник, или мои вечера в Малороссии. Сочинение Антония Погорельского. Две части. СПб. 1828. При Императорской академии наук, в 8, в 1-й ч. 177, во 2-й 202 стр. с четырьмя литографированными картинками.
В сей книжке заключаются оригинальные русские повести, рассказанные умно, легко, приятно, слогом живым, натуральным, языком чистым и правильным. Содержание их может быть названо правдоподобными небылицами. Автор искусно воспользовался разными поверьями, темными слухами и суеверными рассказами о несбыточных происшествиях, будто бы случавшихся с людьми в разных местах и в разные времена, и передал нам их еще искуснее, умея возбуждать любопытство и поддерживать оное до самой развязки. Одна из сих повестей, Лафертовская маковница, была напечатана за несколько лет пред сим в Новостях литературы, и заслужила общее одобрение. - Но что такое Двойник? спросят наши читатели. Это также одно из тех существ, которых никто не видал, и которые живут в преданиях разных стран. Утверждают, что есть люди, которые пред каким-либо необыкновенным происшествием, пред великим бедствием, пред смертью своею - видят самих себя в другом лице. Автор называет такое существо двойником; но его двойник не так страшен, как слывут прочие: сжалясь над одиночеством своего оригинала в малороссийской деревне, он является к нему по вечерам, и веселит его своими прибаутками. Впрочем двойник не довольствуется одними рассказами: в начале четвертого вечера он излагает мысли свои о том, во-первых, почему люди, слывущие в свете умными, часто делают глупости, и во-вторых, каким образом должно определять степень ума человеческого? Мысли сии принесли бы честь и не двойнику! - Кто же сам Антоний Погорельский? Мы не слыхали об этом сочинителе? Антоний Погорельский сам есть умный двойник приятного писателя, который, к удовольствию нашему, в окончании второй части не сказал: и последней. - Приложенные к сим книжкам картинки нарисованы очень хорошо.
7 июня.
Русский театр.
Два учителя. Водевиль в одном действии переделанный с французского кн. А. А. Шаховским. Представление на Малом театре 1-го июня.
Аноиза Павловна Турусина, глуховская помещица, чтоб дать сыну своему и в провинции столичное воспитание, выписывает для него гувернера г. Беке, который, сделавшись дорогою болен, посылает к ней с известием о сем слугу своего, Жака Трише - не француза и не русского, а, так сказать, междоумка. Плут-слуга, заметив, что и к знати нашей попадают гувернеры не образованнее его, решается выдать себя за г. Беке, и, скрыв посланное с ним к Турусиной письмо о болезни его хозяина, является к ней под его именем. Помещица, женщина недальнего ума, принимает Жака, как француза, с восторгом, и поручает ему воспитание своего 17-летнего сына, влюбленного уже в питомицу ее Верушку. Алеша (имя сына), узнав от Аннушки - племянницы содержателя в Глухове пансиона Чупкевича, что за зверь Жак Трише, с которым она была знакома еще в столице, в бытность ее в ученье у модистки, заставляет его не только не препятствовать ему в любовных делах его, но даже помогать ему в оных. Педант Чупкевич, готовившийся сам в гувернеры к Алеше, бесится, узнав, что другой перебил у него это место и положенные по оному квартиру, стол, экипаж и две тысячи рублей в год. Чтобы доказать Турусиной невежество нового гувернера, он заводит с ним ученый диспут, и хотя Трише в науках имеет сведения не более Чупкевича, т. е. ничего не знает, но, будучи бойчее, решительнее и бесстыднее его, одерживает над ним верх и удерживает за собою гувернерство. Случайно попавшееся Турусиной в руки письмо к ней настоящего Беке, открывает ей подложного. Просьбы Алеши убеждают его мать простить Жака, и выдать за него, по его желанию, Аннушку; на сие, после нескольких возражений, соглашается и дядя ее, Чупкевич. Вот содержание водевиля Два учителя.
Г. Щепкин играл Чупкевича и доставил тем полное удовольствие публике, которой приятно было в роли весьма ей знакомой встретить новое: г. Щепкин читал ее полу-малороссийским наречием и так удачно, так комически, что все, бывшие в театре, смеялись от души. Вздорный, ученый диспут Чупкевича с Жаком (роль эту занимал г. Рязанцев - артист с большими способностями для амплуа слуг) не менее смешил публику. Игра г-ж Ежовой б., Сосницкой, Марсель и Рамазановой, в ролях Турусиной, Аннушки, Верушки и Алеши, довершили удовольствие зрителей, которые не скупились на рукоплескания. М-л Я-в.
9 августа.
Смесь.
В минувшем июне месяце дана была на Московском театре новая опера Пан Твердовский (слова г. Загоскина, музыка г. Верстовского). Она еще не напечатана, и потому мы не можем сказать о ней нашего мнения; но из разбора сей пьесы, помещенного в №1 Драматических прибавлений к Московскому вестнику, видим, что в ней многие места заимствованы из Гетева Фауста. Твердовский, или Твардовский, и точно есть Фауст Польши. В изустных преданиях польских (а не малороссийских, как по незнанию сказал г. критик Драматических прибавлений) рассказывается, что Твардовский был студент, влюбившийся в дочь воеводы краковского, и отдавший душу свою искусителю за то, чтобы злой дух вывел его в честь и славу, и женил на девице, в которую он влюблен. Хитрый Твардовский заключил притом такое условие, что демон не иначе мог прийти за его душою, как тогда, когда Твардовский будет в Риме, куда он нисколько не спешил ехать, и между тем ворочал адскими силами как хотел: заставлял их строить замки и города, передвигать горы, отводить течение рек и т. п. Но демон, который видно еще был хитрее студента, в одно из путешествий Твардовского загнал его грозою и бурею в трактир, или корчму, называвшуюся Римом, и таким образом сыграл дурную шутку с лукавым колдуном, взяв душу его каламбуром. Вот что польские предания говорят о Твардовском; в Малороссии же лицо сие вовсе неизвестно простому народу.
23 октября.
93. Речь, произнесенная в зале торжественных собраний к студентам Императорского харьковского университета в 1-й день сентября 1828 года, экстраординарным профессором П. Артемовским-Гулаком, при начатии нового курса учения. Харьков, 1828, в Унив. типогр. в 8, 22 стр.
В сей речи почтенный профессор излагает пред слушателями своими всю важность учительского звания, и средства достигнуть предполагаемой при образовании наставников цели. Отдавая справедливость благонамеренности мыслей и истине многих его замечаний, скажем притом, что изложение нам не очень понравилось. Несносные иноязычные слова и частые цитаты останавливают читателя. Весьма справедливо и основательно нападает он на дурных наставников-иностранцев, но вместо европейских плевелов (стр. 14) следовало бы, кажется, сказать европейских плевел.
Приключение в жидовской корчме. Водевиль в одном действии.
Приключение в жидовской корчме есть один из лучших наших водевилей. Он так часто является на петербургской сцене, что без сомнения содержание его известно всем, посещающим наш русский театр. Жаль только, что некоторые роли в этой пьесе раздают у нас, как нам кажется, без надлежащего соображения, на выдержку; иначе могли ли бы роль Зашибаева - лихого денщика дать г-ну Руссо (?!). Забавно было видеть, как он, в лице Зашибаева, понукал жида Израэля скорее ворочаться, сам худо ворочаясь. Да и г-жи Ольгина (Ануся) и Эрикова (Текла) были тоже не на своем месте. Зато прелестный талант г-жи Самойловой в роли Рахили и г. Полякова в роли Израэля восхитили нас, и перенесли мысленно в общество малороссийских жидов. Г. Терихов (Храбренко) удачно пропел малороссийскую песню Ой кряче, кряче, да чорненький ворон! О гг. Величкине (Дубницкий), Боченкове (вахмистр) и Хотяницове (улан) сказать нового нечего, а повторим старое: они роли свои выполнили к удовольствию зрителей, которые не отопрутся от рук своих, потому что рукоплескания, как г-же Самойловой и г. Пальникову, так и им, не умолкали. М-л Я-в.
