Архів старих газет; Архив старых газет

11 апреля.

Свидание Вацлава Ржевуского с леди Стангоп в Аравии.

Надеемся вскоре поместить в одном из издаваемых нами журналов обстоятельное известие о странствиях Вацлава Ржевуского на Востоке. Он - уроженец Волынской губернии, служил подполковником во французской кавалерии, и член Геттингенского университета, варшавского Общества любителей наук и других. Любовь к наукам и особенная страсть к восточным языкам возбудила в нем охоту путешествовать на Востоке (1818-1821). Прекрасная наружность, необыкновенная ловкость в управлении конем, искусство владеть копьем и саблей, неустрашимость, щедрость и ласковое обхождение снискали ему любовь и уважение воинственных поколений Аравии, которые почтили его званием эмира и шейха (*). В ученом свете Ржевуский известен своим участием (собственными трудами и пожертвованиями) в издании периодического сочинения в Вене: Рудники Востока (Fundgruben des Orients), под ведением известного Гаммера. В то время, когда имя Ржевуского гремело в Аравии и переходило из уст в уста, необыкновенная женщина, леди Стангоп (племянница знаменитого Питта) привлекала внимание и удивление жителей Сирии. Оставив Англию, по причине расстроенного здоровья, леди Стангоп проехала Францию, Италию, посетила Грецию, Турцию, прожила несколько времени в Константинополе, была в Египте, и первая из англичанок проникла в великую пирамиду Джизе (Gizeb), поблизости развалин Мемфиса. На возвратном пути из Египта она претерпела кораблекрушение близ острова Кипр, и, спасшись от погибели, отправилась в Иерусалим, Дамаск, Бальбек, и посетила все достопримечательные места в Сирии и Палестине. Места сии столько ей понравились, что она решилась остаться там, и, по выражению восточных жителей, разбила там свою палатку. Она одевается в мужское турецкое платье, имеет многочисленный табун арабских лошадей, и ездит верхом весьма искусно; странная ее жизнь и благодеяния, рассыпаемые щедрой рукой, заставили полудиких арабов почитать ее сверхъестественным творением; они рассказывают о ней вещи невероятные и почти поклоняются ей. Она обыкновенно встает в 8 часов утра, прогуливается или занимается чтением до 10 ч.; завтракает по-английски, после того пишет или диктует письма, и прогуливается верхом или пешком. Она обедает при захождении солнца, вечером принимает у себя знаменитых посетителей или чиновников, и в 12 часов удаляется в свои внутренние комнаты.

Но ее регулярная жизнь прерывается во всяком случае, когда надобно помочь несчастному. Она в переписке со многими знаменитыми мужами во всех частях света, и просвещенные европейцы, равно как и полудикие сыны природы, равно удивляются ей и уважают ее. — Ржевуский, будучи на Востоке, посетил леди Стангоп, и читатели увидят, каким образом он о ней отзывается. Издатели.

«Вершины гор Ливанских служат обителью одной из самых необыкновенных женщин. Покинув Европу, проехала она Турцию, Египет, Сирию, самую пустыню, и везде принимаемая с уважением и удивлением Эстер (Есфирь) прожила довольно долго в Каиpе, где паша Мегмед принял ее почетно, а народ, пораженный ее величественностью и красотой, и тронутый ее благотворительностью, придал ей прозвище: Малек, т. е. Ангел. С тех пор она везде так зовется. Потом поехала она на несколько недель в Шаам-эль-Шериф (Дамаск). Тамошний паша отвел для нее один из самых великолепных дворцов, к великой мечети прилежащих, и публичную баню, в которую на это время никто не имел входа. Важнейшие из горожан старались наперерыв с пашой услугами и почестями заслужить ее благосклонность. Особенно же Ахмет-бей, сын умершего Ассад-паши, один из могущественнейших владетелей сирийских, прилагал все силы, чтобы сделать приятным пребывание ее в Дамаске: устроил блистательные игры, конские ристания, метания джеридов и прочее, а в знак уважения подарил Эстер-Малек, наравне с пашой, славного породой и скаком коня, крови Ниджди Когейлан.

Осмотрев разные города и поморье, Эстер отправилась в Акку (Сен-Жан-д’Акр), и паша Сулейман поставил себе в обязанность снарядить для ее жительства зимовье Мар-Элия, опустошенный христианский монастырь в полумиле от Сеида (Сидона); повелел также подновить для нее молитвенницу Сентун (Святую), построенную на утесистых горах Набата, обитаемых друзами в четырнадцати часах езды от Акки. Горы сии тянутся параллельно с морем от севера к югу, между Сеидом и Суром (Тиром). Там-то скрывается Эстер от жаров летних, и там-то имел я честь видеться в первый раз с ней.

Самый выбор места, пленительного разнообразием видов и уединенностью своей, рисует уже ее душу. На одном из самых высоких холмов Ливана возносится домик из тесаного камня, украшенный куполом, и окруженный стеной. Домик сей разделен на два покоя, из коих один ее спальня. Здесь-то проводит она целый день, принимает гостей и просителей. Немного далее, в раскинутых на поле палатках и в остатках древних зданий, живут ее слуги и кони, а посредине между домом и развалинами разбит был эмировский шатер для меня». Здесь автор описывает красоту окрестного местоположения, и потом продолжает:

«Разговор Эстер-Малек столь же приятен, как занимателен, но всегда важен; со всем тем в ее движениях и речах разлита какая-то благосклонность и сладость, лучшие украшения ее пола. Она снисходительна, терпелива, отважна. Присутствие духа никогда не покидает ее. Она проницательна, быстра и верна в суждениях о каждой вещи. Осторожная по опыту, Эстер, может быть, весьма далеко простерла бы свою скромность, если б не изменяло ей пылкое сердце, всегда готовое к дружбе, выказывает ее такой, какой она сотворена. Чувство пробивается сквозь холодную ее наружность, как огнистые струи сквозь ледяную кору Геклы.

Высшим достоинством Эстер-Малек есть предупредительное и постоянное дружество: минуту холодности она считает потерянной. Прелесть в остроумии, разнообразие в воображении, обширность сведений, легкость рассказа и сердечная теплота — вот оттенки ее неизменной души. Та же самая, она все кажется новой, и добра всегда несомненно. Неистощимая ее чувствительность не различает ни лиц, ни санов. Гордая от природы, Малек любит творить добро: ей сладостно возбуждать благодарность, хотя она никогда ее не требует. Доходы ее употреблены на приличное содержание дома, на гостеприимство и вспоможение бедным. Готовая на всякое самоотвержение, она услуживала одной несчастной семье, зараженной моровым поветрием, и покинутой всеми; излечила ее, но сама заразилась, и с тех пор в бледности ее лица видны следи утраченного здоровья.

Слава и доблести ее наполняют Пустую Аравию. Беспрестанно приезжают гонцы от народов сего края для отдания ей чести и осведомления, где она кочует. Сулейман, визирь Акрский, исполняет то же, и я сам был очевидцем, до какой степени простирается уважение его к Эстер: он взял из рук моих письмо, ею писанное, коснулся оного устами и челом, как султанского фирмана. Одним словом, Эстер-Малек, чтимая и любимая всеми горожанами и кочующими в пустыне бедуинами, конечно может служить примером своему полу (!!).

Не принимая никого из европейцев, даже одноземцев своих, она дозволила мне, как эмиру бедуинов, пробыть у нее несколько недель: никогда не выйдут из памяти моей дни, проведенные в ее поучительной беседе. «Эстер-Малек! — не раз говорил я ей: — ты тот бесценный камень Гинду, напрасно исканный столько веков; одно счастливое мгновение открыло его свету!»

Писано в горах друзов, в стране Метуалисов, в столице Эстер-Малек, на скале знака, над пропастью Сентун, в моем эмировском шатре, дня месяца Гемади-Энель, года Эгиры 1034. И так это было.

Вацлав Ржевуский.»

(*) Название Ржевуского и титул его на Востоке следующие: Таг-эль-Фашер-Або-эль Нишан, эмир и шейх арабов бедуинов в пустыне Нежд.

1 октября.

Действительный статский советник Дмитрий Степанович Бортнянский.

Ничто не может быть величественнее служения православной греко-российской церкви. Ничто столько не возвышает души и не приводит ее в такое умиление, как мелодийное церковное пение. Оное введено в Россию вместе с христианством, в десятом веке. История церковного пения российской церкви разделяется на шесть эпох. Первая, когда греческий император и Константинопольский патриарх прислали к великому князю Владимиру с митрополитом Михаилом демественников (*), родом из славян. Вторая эпоха, когда к великому князю Ярославу І пришли из Греции демественники и ввели в России трех-голосное пение и перемены на восемь голосов. Патриарх Никон умножил клиросы превосходными певчими и ввел некоторые перемены: сие называют третьей эпохою. Царь Феодор Алексеевич, любитель музыки, призвал из Польши искуссных регентов капеллы, и ввел концертное пение в храмах божиих. В его время славился поляк Дылецкий, сочинивший много концертов церковных. После Дылецкого некоторые великороссияне и малороссияне начали сочинять концерты на 8, на 12 и на 24 голосов. В это же время введены в России в общее употребление линейные ноты, которые немногим известны были при патриархе Никоне. До того времени в России употребляли греческие буквенные ноты, называвшиеся крюками - это четвертая эпоха. Императрица Елисавета Петровна, страстная любительница музыки, начала вводить пение итальянское. При ней началось также хоральное пение концертов и кантов. Императрица в часы досуга сама изволила певать в хорах с певчими, и своим вкусом и знанием музыки много способствовала к усовершенствованию сего искусства. При ней славился сперва поляк Рачинский, регент певчих графа Разумовского, сочинитель многих концертов, а после того г. Полторацкий - это пятая эпоха. Наконец шестая эпоха, или введение новейшего итальянского пения, принадлежит к царствованию императрицы Екатерины Второй, и в некотором отношении обязано своим существованием регенту Березовскому, а в полной мере покойному Бортнянскому (**). Сей единственный человек родился в Глухове в 1751 году, и поступил в штат придворных певчих в 1768 году. Императрица Екатерина ІІ, заметив необыкновенные дарования Бортнянского, послала его в Италию, для усовершенствования в музыке и в певческом искусстве. В то время жил в Венеции известный композитор Галуппи, и был капельмейстером в соборной церкви св. Марка. Галуппи находился в России три года, и сочинил для высочайшего двора несколько опер и пять превосходных духовных концертов для придворной капеллы. Он знал русскую методу пения и обряды богослужения православной церкви, и потому Бортнянский, во время своего пребывания в Венеции, преимущественно у него обучался. Вскоре быстрые успехи Бортнянского оправдали надежду его покровителей. Находясь в Италии, он сочинил несколько ораторий и опер, заслуживших похвалу лучших знатоков и виртуозов того времени. Окончив курс своего учения в музыке, Бортнянский путешествовал по Италии для изучения других искусств и просвещения разума полезными науками. Он имел особенную страсть к живописи, и в продолжение всей своей жизни занимался собиранием картин. Его галерея, хотя не весьма богата числом, но драгоценна работами известных мастеров. - Он возвратился в отечество в исходе 1779 года, и вскоре снискал славу превосходными своими сочинениями. Императрица Екатерина ІІ обратила на него милостивое свое внимание, и на место г. Полторацкого определила его регентом Придворной певческой капеллы. С сего времени до самой своей кончины г. Бортнянский управлял певческим корпусом, и возвысил искусство церковного пения до возможной степени совершенства. Переходя постепенно все чины, он дослужился до действительного статского советника, директора певческого корпуса, и удостоился неоднократно получать монаршие милости от щедрот всероссийских государей и государынь, в продолжение трех царствований. Излишним почитаем исчислять годы чиноперехождения, ибо заслуги одного рода открывали Бортнянскому путь к почестям. Имя его будет бессмертным, независимо от гражданских отличий (***).

Не только русские, но и отличнейшие иностранные композиторы и виртуозы отдавали должную справедливость гению Бортнянского в духовных музыкальных сочинениях. Знаменитая певица Анжелика Каталани-Валабрег, во время пребывания своего в Петербурге, была приведена в истинный восторг, слушая пение придворных певчих. Она проливала слезы умиления, и признавалася окружавшим ее, что хотя она слышала славную папскую капеллу в Риме, но до сих пор не имела понятия о действии хоральной вокальной музыки. Композиция г. Бортнянского, превозносила она, превыше всех, ей известных. Такого гения лишилась Россия в особе Бортнянского!

Душевные качества превосходили его дарования. Подчиненные почитали его отцом, и любили с горячностью. Всяк, кто только знал Бортнянского, прольет слезы душевного огорчения, услышав о его кончине. Его нежность в обхождении, ласковость, душевная и непритворная доброта, кротость нрава, готовность служить друзьям и вообще ближним, одним словом, все житейские добродетели заставляют сожалеть о нем и плакать как о гражданине, а дарования, как о гении, приносящем честь России. Ф. Б.

(*) Правильнее с греческого доместиков, то есть головщиков, которые начинают пение, уставщиков.

(**) Подробности сии заимствованы из Нового опыта исторического словаря, Исторического рассуждения вообще о древнем христианском богослужебном пении и проч. См. Друг просвещения, № VIII, 1805 года.

(***) Вместо послужного списка за лучшее почитаем упомянуть об отличнейших его произведениях. Г. Бортнянский сочинил: Концерты 1. Исповемся тебе Господи. 2. Кто взыдет на гору. 3. Кто Бог велий, яко Бог наш. 4. Небеса поведают славу божию. 5. Приидите и видите. 6. Радуйтеся людие. 7. Хвалите отроцы Господа. 8. Блажен муж. 9. Благо есть исповедатися Господеви. 10. Боже! Песнь нову воспою тебе! 11. Благословлю Господа. 12. Благословен Господь. 13. Блажены людие. 14. Восхвалю имя Господа Иаковля. 15. Возведох очи мои. 16. Вознесу тя Боже мой. 17. Все языцы восплещите. 18. Воскликните Господеви. 19. Воспойте Господеви. 20. Гласом моим к Господу воззвах. 21. Господи Боже Израилев. 22. Господи силою твоею. 23. Господь просвещение мое. 24. Да воскреснет Бог. 25. Живый к помощи Вышнего. 26. Коль возлюбленна селения. 27. Милости твоя, Господи. 28. Не умолчим никогда. 29. На тя Господи уповах. 30. Отрыгну серце мое. 31. Пойте Богу вашему. 32. Приидите воспоем, людие. 33. Приидите возрадуемся. 34. Радуйтеся Богу помощнику. 35. Рече Господь Господеви. 36. Слава в вышних Богу. C. dur. 37. Слава в вышних Богу. G. dur. 38. Сей день, его же сотвори Господь. 39. Тебе Бога хвалим. C. dur. 40. Тебе Бога хвалим. B. dur. 41. Торжествуйте днесь. 42. Услышит тя Господь. 43. Услыши Господи глас мой. 44. Чашу спасения прииму. Молитвы: 45. Иже херувимы, на 2 хорах. B. dur. 46. Иже херувимы на 4 голоса. E. dur. Ирмосы и песни Страстной недели и Великопостные на 4 голоса: 47. Благообразный Иосиф. 48. Вечери твоея тайныя. 49. Ныне силы небесныя. 50. О тебе радуется. 51. Да молчит всякая плоть, на два хора. 52. Воскресни Боже, трех-голосный. 53. Да исправится молитва моя. G. dur. трех-голосная. 54. Да исправится молитва моя. D. mol, трех-голосная; и многие другие певческие и аккомпанирные пьесы. Во всех сих сочинениях отличительным характером пред прочими замечается: выбор мелодии, приличной певчеству, благопристойность месту, применение музыки к тексту, и естественность переходов музыкальных.

1831 год 12 марта.

Иван Дмитриевич Книгин.

В конце августа минувшего 1830 года университет Харьковский лишился одного из почетных членов своих - статского советника, доктора медицины, заслуженного профессора и кавалера Ивана Дмитриевича Книгина. Сообщаем обозрение истинно полезной жизни его, пресекшейся еще не в глубокой старости.

Иван Дмитриевич Книгин родился 7-го сентября 1775 года в Орловской губернии. Родители его были духовного звания. При поступлении для воспитания в Севскую семинарию, по замеченной в нем, еще дитяти, остроте ума и необыкновенной охоте к наукам, вместо родового прозвания, Булгаков, дано ему было другое, свойственное, Книгин. Кончив курс наук в семинарии с отличным успехом, Книгин перешел, для дальнейшего усовершения себя, в Московский университет, и потом, избрав медицину главным предметом своих занятий, в Московскую медико-хирургическую академию (1793). Здесь, под особенным руководством известного доктора и профессора Гильдебрандта, занимался он преимущественно анатомиею, и за сочинение на латинском языке: О сквозной язве желудка (которая им найдена была у одного солдата в Главном московском госпитале), получил от Медицинской коллегии благодарность и степень кандидата медицины и хирургии (1797 года). В следующем году был произведен в лекари, определен в кирасирский генерала Цорна полк. Ему предназначено было судьбою быть не просто медиком, а медиком ученым: через год после определения в полк, по представлению вышеупомянутого профессора Гильдебрандта о недостатке при Медицинской академии в молодых людях, из коих могли бы со временем образоваться достойные профессоры, Книгин причислен к Академии в звании адъюнкт-профессора, и переведен в С. Петербург, для преподавания анатомии и физиологии: там, написав и публично защитив диссертацию: de coloris occonomia, usu et praestantia, удостоен степени доктора медицины - и вскоре потом (1803 года) за отличие по службе произведен в надворные советники.

Вечно незабвенное начало царствования Александра было торжеством и для наук в России: многие из прежних учебных заведений преобразовались вновь - и в том числе Медико-Хирургическая академия. В ней не доставало части ветеринарной: для отвращения сего недостатка, по докладу графа В. П. Кочубея, благодеющим для наук государем повелено - учредить Ветеринарное в С. Петербурге училище; но для сего прежде отправить в чужие края русского профессора и при нем несколько молодых, с особенными дарованиями медиков, дабы первый обозрел лучшие там учебные заведения по сей части, и по их примеру мог образовать подобное в России, а другие выслушали курсы лучших профессоров ветеринарии, и, возвратясь в отечество, сами были в состоянии передать свои познания другим, и тем разлить по пространству России новый источник богатства в людском быту. Книгин рекомендован как профессор, и отправлен, по силе высочайшего повеления, в чужие края с несколькими воспитанниками Медико-Хирургической академии. По инструкции он должен был преимущественно посетить Берлин, Копенгаген, Вену, Париж и Лион. Четырехлетнее путешествие сие сколько самого Книгина обогатило познаниями, столько пользы принесло и России: через него доставлено в наше отечество, по поручению начальства, много редких книг, рисунков и превосходных инструментов, во врачебном искусстве употребляемых. И собственная его библиотека, хотя не обширная, но наполненная редкими изданиями классиков по разных частях наук, есть уже немаловажное для нашей учености приобретение.

По возвращении Книгина в Россию (1807 года) произведен был он в ординарные профессоры зоотомии и сравнительной физиологии при Ветеринарном училище, которое образовать и устроить возлагалось, по высочайшему повелению, на него же.

Военные обстоятельства остановили на некоторое время образование сего училища. Книгин употреблен был для пользования гвардейских больных по Рижскому тракту, и за успешное совершение сего дела удостоился получить в награду бриллиантовый перстень (1807 года сентября 22 дня). Пото несколько раз был посылан начальством, то в Лифляндию, то в окрестности С. Петербурга, то в Вологодскую губернию, для открытия причин и прекращения заразительных болезней, в людях и скоте обнаруживавшихся, что всегда исполнял с ревностью и успехом, о коих свидетельствуют письменно данная признательность от начальства и пожалованный ему бриллиантовый перстень (1808 годе апреля 15 дня). В С. Петербурге участвовал он, по приказанию начальства, в составлении устава и нового штата в Императорской медико-хирургической академии, в сочинении национальной фармакопеи на русском и латинском языках, в комитете изыскания средств заменить иностранные лекарственные вещества собственно русскими подобными произведениями, и в издании Медицинского журнала.

Кончив с похвалою сии и многие другие возложенные на него начальством поручения, был он награжден орденом св. Владимира 4-й степени. Для поправления расстроившегося своего здоровья, требовавшего более благоприятного климата, нежели с. петербургский, Книгин из Медико-хирургической академии, по его желанию, переведен в Харьковский университет (1811 года) п. о. профессором анатомии, физиологии, судебной медицины и медицинской полиции. С прибытием его медицинский факультет, под его управлением, приметно стал возрастать, как в числе слушателей, так и в полноте преподаваемых наук. В последствие времени образовались его трудами отличные медики и достойные профессоры. Здесь он вскоре снискал доверие и уважение от своих слушателей, отличным способом преподавания уроков, кои посещаемы были и многими посторонними особами; от жителей, неутомимым усердием и отличным искусством в пользовании больных (почти ни один опасно больной не обходился без него); от сочленов своих, честностью и прямодушием при многих возлагаемых на него должностях. С самого приезда его сюда до увольнения от службы, беспрерывно почти был он деканом врачебного отделения, членом университетского правления и училищного комитета. Кроме того, в 1813 избран он членом общества наук при Харьковском университете, и потом директором естественного отделения в сем обществе; в 1816 году - членом физико-медицинского общества при Московском университете. За отлучкою из Харькова профессора ветеринарии в чужие края, преподавал он более года все части оной; по смерти профессора Дрейссига, до определения другого, занимал он кафедру патологии и терапии, и был директоро клиники университетской, не блестящей по наружности, но весьма полезной и благодетельной; в 1818 году избран членом С. Петербургской медико-хирургической академии, и был украшен орденом Св. Анны 2-й степени (в 1823 году); пользовал несколько лет безвозмездно больных в Харьковском институте благородных девиц, за каковое усердие от института изъявлена ему в 1819 году благодарность. В продолжение многих лет был врачем казеннокоштных студентов и в Духовном коллегиуме; о последнем свидетельствует благодарность, полученная им в 1823 году от комиссии духовных училищ.

В 1825 году 14-го марта, по силе высочайшей дарованной Харьковскому университету утвердительной грамоты, за 25-летнюю службу возведен в звание заслуженного профессора, причем студенты медицинского факультета, с одобрения своего начальства, давали в честь его трогательный праздник.

Хотя по правам, званию заслуженного профессора высочайше присвоенным, мог бы Книгин оставить службу тогда же, и получать полный оклад жалованья своего в пансион; но он продолжал полезное свое служение при университете по прежнему по 1829 год, доколе силы и здоровье то ему позволяли: в сем году просился он и уволен от преподавания лекций. Университет, для коего своими наставлениями образовал уже он несколько отличных медицинских профессоров, избрал его единогласно почетным членом, и по утверждении своего избрания высшим начальством, в полном присутствии совета своего, 31 августа 1829 года, поднес ему на сие звание диплом.

Между тем множество дел и занятий во время службы И. Д. Книгина, не собственно относящихся к званию профессора и доктора, а может быть и харьковский климат, который ощутительно начинает переменяться, весьма расстроили его здоровье: давно таившиеся в нем признаки водяной болезни открылись в 1830 году. Поводом к сему была поездка его зимою прошедшего 1829 года в Изюмский уезд, куда упрошен был поехать для подания помощи одному больному. По приезде оттоле он в скором времени заболел. И тогда как он, рожденный, так сказать, для службы и деятельности, помышлял опять переместиться в Московскую медико-хирургическую академию, и от президента оной получил уже лестное на то согласие, болезнь сия прекратила дни его, к общему сожалению всех, его знавших, и к неутолимой горести его супруги и призренной им бедной малолетней сироты. Надобно было видеть искреннее участие в отдании последнего долга при погребении Книгина, - участие, с коим сопровождали тело его до кладбища жители всех сословий города Харькова, - чтоб судить, до какой степени любим и уважаем был здесь И. Д. Книгин! При жизни часто скрываются, по обстоятельствам различным, наши чувства даже и к великим людям; смерть обнаруживает их - и достойному воздается достойная честь!