Архів старих газет; Архив старых газет

1830.

18 января.

О романе Юрий Милославский.

(Продолжение.)

В доказательство справедливости нашего мнения приведем несколько примеров. Действие романа продолжается с апреля по август 1612 года, и в начале его (І ч. стр. 53 и далее) упоминается о тушинском воре (втором самозванце), как о живом человеке, а он был убит 11-го декабря 1610 года! В другом месте (стр. 311) приходит известие о его смерти - чрез полтора года из Калуги к Балахне. На стр. 136 1-й же части говорится, что получено известие о взятии поляками Смоленска, а Смоленск взят был 5-го июня 1611 года! На стр. 223 упоминается о боярах, которые говорили о разных происшествиях, и между прочим о междуцарствии. Но могли ли они знать, что живут в междуцарствие? Междуцарствием время сие названо уже по вступлении на престол Михаила. Такие же анахронизмы являются и в языке. - Автор заставляет деревенскую бабу XVII века употреблять слово штофик (І ч. стр. 102), бутылочку (ІІ ч. стр. 92). Другие лица говорят у него Черт возьми (как в переводах комедий Коцебу), тем лучше (tant mieus). Стр. 52: "Как можно, чтоб Марина обернулась сорокою? Ведь она родилась в Польше, а все ведьмы родом из Киева." Но в то время Киев принадлежал Польше. "Черт ли мне в этих заводских клячах!" (Ч. ІІ. стр. 9). Да полно были ль у нас тогда конские заводы? - На 47 стр. ІІ части говорит украинский казак, что он рубился с поляками и татарами. Но украинские казаки были в то время подданными Польши. - Русский человек в начале XVII века не назвал был своей зазнобушки ангелом красоты, не говорил бы, что час свидания есть блаженнейший в его жизни. (стр. 50 и 56 ІІ ч.) На стр. 13 ІІІ ч. говорится о дне рождения, но этого дня на Руси никогда не праздновали. (Ч. ІІІ стр. 124) "Маленькой каморки довольно." Немецкое слово не могло быть употребительно в то время. Автор представляет в запорожском казаке Кирше искуссного и отважного всадника, который, лишась чувств от холода, оживает, почуяв близость коня. Но запорожцы никогда не были славными конными ездоками, они составляли лучшую пехоту польской армии, а в наездничестве уступали всем. Казаки украинские и донские - другое дело.

Из характеров исторических тогдашнего времени является Минин. (О Пожарском говорится мимоходом, и он в нравственном отношении ничем не отличен от Минина, а Авраамий Палицын действует, как лицо вводное.) Автор изображает восстание нижегородцев, приводит слова Минина; но мы не видим почтенного нижегородского мясника XVII столетия: видим умного патриота всякого времени. Надлежало бы придать и действиям и словам его более простоты патриархальной; надлежало бы привести речи его в точности, только подновив слог. - Характер Юрия есть характер всех героев романических: он честен, добродетелен, великодушен до простоты и приторности; плакса и пискун бесхарактерный. Видя, что народ бесстрашно переходит по зыбкому льду чрез Волгу, он удивляется этому, как немец, лишь только приехавший в Россию. Анастасия его, существо безответное, говорит как купчиха 18-го века, начитавшаяся романов Дюкре-Дюминиля. Характеры бояр Шалонского, Туренина, Лесуты-Хрипунова, Замятни-Опалева, нарисованы искуссно и удачно. - Характер Кирши выдержан хорошо: но это не казак запорожский XVII века (*). Слуга Юрия, Алексей, скопирован с прислужников героев во французских операх.

Нравов XVII века из сего романа не узнаешь. О языке упомянуто выше. Большая часть действия просходит на большой дороге, в опушке или чаще леса, и на постоялых дворах. Из господских домов изображено только жилище боярина Шалонского, и, по приверженности его к полякам, не совершенно в русском роде; так, например, у него висят по стенам портреты! И могли ли в сельском доме тогдашнего времени быть золоченые обои, и гостиные кровати? Тогда и во дворце царском немного комнат было с обоями, а в лучших домах спали на примостах. Забавно также описание сада - в зимнее время! Изображение терема Анастасиина занимательно и мило, только слишком растянуто. Лучше всего изображен крестьянский быт; но как, по сознанию самого автора, крестьяне того времени жили точно так, как нынешние, то сие описание и неважно. Заметим еще одну из несообразностей в изображении обычаев XVII века. Проезжие купцы, казаки, мужики пьют на постоялом дворе романею! Возможно ли это? Романея, вместе с венгерским, мушкателем, мальвазиею и пр., была лакомством только знатнейших особ того времени. "В 1597 году (см. Х т. И. Г. Р. стр. 275) к столу австрийского посла отпускали семь кубков романеи, столько же рейнского, мушкателя, французского белого, бастру, аликанту и мальвазии." Могли ль, 15 лет спустя, пить это вино по кабакам!

(Окончание впредь.)

(*) На стр. 196 1-го тома он ручается, что полякам и другим иноверцам скоро прийдется жутко в Москве, а запорожцы были тогда заклятыми врагами России!

23 января.

Сочинитель рукописи под заглавием История Украины и казаков сим приглашается получить оную обратно из Санкт-Петербургского цензорного комитета, как одобренную к напечатанию в 1828 году.

28 января.

Денница, альманах на 1830 год.

Не угодно ли, читатели, заглянуть в сочинение великого незнакомца, знаменитого нашего Вальтер-Скотта, Порфирия Байского? Он поместил в Деннице один отрывок из бесчисленных своих отрывков. Это опять отрывок из малороссийской повести Гайдамаки, которая тянется и рвется уже множество годов. Знаменитый автор представляет ночлег гайдамаков. Этот отрывок он хотел связать рассказом одного разбойника о своих приключениях, и в особенности о вампирах. Разумеется, что разбойник должен быть морлак, а действие в Боснии или Далмации. Для этого есть прекрасный материал. Недавно вышла на французском языке небольшая книжка Гузла, или песни Магленовича, морлакского барда. Там много всякой всячины о вампирах. Почему же не перенесть готовых вещей в Малороссию, славную ведьмами, оборотнями и всякой всячиной? Так и сделал знаменитый автор Гайдамака. Жаль одного, что он, почерпая свои сведения из морлакских песен, не заглянул в историю и географию той страны. Теперь выходит, что рассказ разбойника должно будет вовсе выбросить из повести, ибо все приключения его основаны на исторических и этнографических несообразностях. Вуко Закрутич говорит, что любовница его велела ему достать ожерелье из червонцев, и он хотел отправиться в горы к гайдукам, как в одно утро схватили его и записали в пандуры. Чтоб избегнуть этого записанья, Вуко Закрутич сделался ускоком, бежал к гайдукам, которых автор почитает разбойниками; но соперник поинтриговал, дал знать гайдукам, что Вуко был пандуром, и бедный не смел более явиться к своим товарищам, а между тем его ославили вампиром. На это мы имеем честь заметить. 1-е) Гайдуки не разбойники, а просто венгерская пехота, солдаты. Имя сие уничтожено в 1741 году при учреждении регулярной пехоты, а теперь дается только рослым лакеям, которых ставят на запятки в гусарской одежде. Так и в Украине поныне домашняя челядь называется казаками. 2-е) Вука Закрутича не могли насильно схватить и записать в пандуры, ибо пандуры были вольные солдаты венгерские (Freywilige). Знаменитый Порфирий Байский в примечании 5-м к своей статье говорит: "Пандуры, полицейские солдаты в Иллирийских областях". Извините! Никогда не были они полицейскими. Напротив, это было храброе пехотное войско, стрелки, прославившиеся в тридцатилетнюю и семилетнюю войны. Название сие получили они от деревни Пандур в Нижней Венгрии, где был штаб этой вольницы. Ныне пандуры обращены в военные поселения на турецкой границе. Быть может их и посылали когда-нибудь против разбойников, так как могут послать наших егерей, но от этого нельзя звать пандуров полицейскими солдатами. 3-е) В примечании 6-м знаменитый Порфирий Байский говорит: "Ускок - значит беглец, ушедший из войска". Извините! Ускок - значит просто разбойник, хотя бы никогда не был в войске. Теперь, когда все пружины, на которых основан рассказ, уничтожаются, и само повествование погибнет. Советуем взяться за что-нибудь другое. Назовите малороссийских чумаков танцмейстерами, делайте с ними, что хотите, но не трогайте истории, статистики, этнографии, - эти вещи не даются брать голыми руками. - Слог в этом отрывке весьма замечателен. На стр. 79 читаем: "стреляли в меня, бросали камнями и чем попадя". Не вырвался ли в последнем слове малый ь? - Стреляли чем попадя! Там же: "спасибо доброму моему коню". Спасибо - есть сокращение спаси Бог. Как же отнести это к коню? Там же: "он (т. е. конь) вынес меня из этого ада без дальних ран". Это что? Какие это дальние раны? Автор пишет без дальних видов! Далее автор, сказав, что конь его был ранен в четырех местах (?) пулями, продолжает: "Я изодрал дорогую турецкую шаль, отбитую мной у одного босняцкого бея, перевязал раны бедному моему коню и свое плечо". - Вот что диво, то диво! Мы не знали, что турецкую шаль можно употреблять как пластырь. Бинтом она не могла служить, ибо как бы удержалась в перевязке коня, особенно если конь был ранен в лопатку? - Чудеса! - Вот чем отличается наш великий незнакомец!

15 марта.

Монастырка. Сочинение Антония Погорельского. Часть первая.

Беспристрастный читатель, незнающий, каким порядком идет производство дел на Парнасе, удивляется и недоумевает, видя, что книги, нравящиеся публике, беспощадно и без доказательств разруганы в некоторых журналах, и напротив того безграмотные или вялые произведения превознесены до небес. Мало этого. Писатели, стяжавшие знаменитость по Ланкастеровой методе взаимного восхваления, вооружаются с величайшим ожесточением против авторов, заслуживших благоволение публики своими трудами. Что значит все это? Послушаем доброго нашего И. А. Крылова: он все разгадал в наше время; он объяснит нам и это диво. Вот что говорит он в басне Прихожанин:

Есть люди: будь лишь им приятель,

То первый ты у них и гений и писатель;

Зато уже другой,

Как хочешь сладко пой,

Но только чтоб от них похвал себе дождаться,

В нем красоты они и чувствовать боятся.

После этого почтенный Иван Андреевич рассказывает, что какой-то проповедник, поучая духовную свою паству, красноречием растрогал всех до слез. Один только слушатель остался холоден. Вышед из храма, другой говорит ему:

А у тебя, сосед, знать черствая природа,

Что на тебе слезинки не видать?

Иль ты не понимал? - Ну как не понимать!

Да плакать мне какая стать?

Ведь я не этого прихода!

Prima charitas ab ego. Автор разруганных знаменитыми писателями книг Иван Выжигин и Димитрий Самозванец, позволяет себе сказать несколько слов о своей особе, а именно, что он не принадлежит ни к какому литературному приходу, и притом не черствой породы, и хотя за это его жестоко бранят прихожане, но он сам всегда радуется, когда находит хорошее, не спрашивая, кем оно написано, и как судит автор разбираемой книги о собственных его сочинениях. Несмотря ни на какие сношения и отношения, он говорит свое мнение прямо: хорошее назывет хорошим, а дурное дурным. Это порок - но что делать!

Если читателю приятно получить хорошую книгу, то рецензенту вдвое приятнее, если ему представляется к разбору хорошая книга. Монастырка принадлежит к числу тех немногих сочинений, которые нравятся беспристрастному рецензенту, и без сомнения понравится публике. Это роман нравописательный, более юмористический, нежели сатиристический, хотя сатира не изгнана из оного и часто появляется с грозным своим прутом. Рецензенту кажется, что автор сделал большую ошибку, выпустив в свет одну часть, ибо об отдельных красотах будут судить только записные литераторы, а сим разделением теряется для массы читателей занимательность завязки и развязки. Роман Монастырка принадлежит к числу тех произведений, которых иначе нельзя назвать как милыми. Читатель не должен искать в нем ни великих истин, исторгнутых из глубины сердца человеческого и возглашенных свету с пламенным красноречием, ни сильных характеров, ни резких сцен, ни поэтических порывов. Нет! В Монастырке представлены обыкновенные случаи жизни, характеры, кажется, знакомые, рассуждения слышимые ежедневно, но все это так мило сложено, так искуссно распределено, так живо нарисовано, что читатель невольно увлекается, и это главный признак, что книга занимательна, следовательно хороша. С первого приема опытный литератор видит, что автор Монастырки знает свое ремесло, что он un homme du métier. Все на своем месте в этом романе. Слог соответствует предметам, предметы отражаются в слоге; язык правильный вообще. Главные характеры выдержаны и обрисованы вполне. Но величайшее достоинство сей книги и ее автора, есть очерк женских характеров. По мнению рецензента, в этом деле автор Монастырки превзошел всех русских романистов. Зависть сказала бы, что и другой человек с дарованием мог бы это сделать, если б захотел именно описывать женщин; но беспристрастие судит только то, что сделано, и как сделано, и с наслаждением признает, что автор Монастырки совершенно постиг женское сердце в нынешнем нашем быту, в нынешних отношениях, в кругу дворянском. По части анатомии женского сердца первая медаль принадлежит автору Монастырки.

По одной первой части нельзя судить о завязке целого романа, и так рецензент вознамерился изложить постепенный ход происшествий, указывая на лучшие места, и на то, что ему не нравится, хотя, может быть, этого и не случится. Все основание романа в первых двух главах: это корни, от которых разрослись плодоносные ветви, все составные части сочинения.

Глава І. Вместо предисловия. Один малороссийский помещик, будучи приглашен к другому на крестины, верст за семьдесят, едет на почтовых. На станции его задерживают, и писарь, чтоб избегнуть объяснений, притворяется глухим. Целковый исцеляет глухоту и убеждает его достать лошадей, но таких, которые чуть двигаются с места. Кое-как добирается помещик до маленького городка, и располагается ночевать в трактире, содержимом дворянскою фамилиею. Здесь другая беда. Лишь только наш путешественник лег отдыхать, рой клопов нападает на него с ожесточением, как завистники на раскупаемую книгу, и он решается провесть всю ночь без сна. По счастью попался ему под руку дамский рабочий мешок. От скуки надобно чем-нибудь заняться, и путешественник стал шарить в мешке. Между разными вещами он нашел в мешке два любовные письма, одно от дьячка, а другое от приходского учителя к хозяйской дочери, и пакет писем благовоспитанной девицы к своей подруге, из Малороссии в Петербург. Письма эти забыты были проезжею дамою, и путешественник приобрел их. Сочинительница сих писем есть героиня романа Монастырка.

Глава ІІ. Продолжение. Здесь помещены три письма, найденные в ридикюле. Вообразите себе монастырку, которая думала, что все города в мире похожи на Петербург, все деревни на Царское Село, все женщины на петербургских дам, все девицы на ее милых подруг, и все юноши на милых гвардейских офицеров, или чиновников иностранной коллегии, перенесенную в глушь, в Малороссию, в деревню Барвенову, где все кажется ей удивительным, непостижимым! Вот что пишет, между прочим, монастырка к своей подруге: "Ты думаешь верно, любезная Маша, что мужики здесь такие как в Петербурге кучера, или может быть как чухонцы, которые там продают масло? Совсем нет! На них длинные белые кафтаны и такие же шапки... шляп я здесь вовсе не видала, а голова у них, ma chère, совсем обрита, только на верху оставлен хохол. Впрочем они, кажется, такие добрые!" - Далее: "На крыльце стояла дама, высокая, толстая, седая, в большом мужском колпаке и в красной стамедовой юбке; на шее накинут у нее был ситцевый платок, едва прикрывавший плеча. Ноги ее, Маша! ноги ее были босы! Она подала мне руку, поцеловала меня в губы и сказала: Здорово Галечка! Як же ти пидросла! "Маша, не показывай никому моего письма: эта дама была - моя тетенька!"

Вот описание кузин: "Почти вслед за нею вбежали мои кузины." - "От се дочки мои", сказала тетенька: "се Праскута, а се Гапочка!" Они были в утреннем наряде, т. е. волосы связаны широкой черной лентой, в черных салопах, без корсетов и - пожалуйста, Маша! не рассказывай никому! - в больших кожаных сапогах! Впрочем они такие добрые! Особливо Гапочка мне нравится. Они очень друг на друга похожи и не дурны собою; но только слишком толсты и краснощеки. Во всем монастыре у нас нет ни одной такой толстой, краснощекой, как мои кузины." - Но вообразите удивление монастырки, когда жид-винокур заговорил о барде. Монастырка просит, чтоб ее познакомили с бардою, думая, что это певец: "А что тоби с нею робить! отвечала тетка: "я чула, что миютца бардой, щоб шкура була билие." - Бедная монастырка наконец узнает, что барда есть гуща, остающаяся на дне котла при винокурении. Она пишет к подруге: "Миютца по-малороссийски значит моютца, а шкурой называют мою кожу, Маша!"

Вообще письма эти чрезвычайно милы, забавны и образец наивности. Описывая весь малороссийский быт, монастырка говорит: "Вообще здесь люди все такие добрые". - Это выражение, часто повторяемое, схвачено с натуры и вполне характеризует наших девиц и молодых дам. Кто не слыхал этого в обращении с ними? До первой опытности все люди кажутся им такими добрыми, все им услуживают, говорят вежливости; и весь мир представляется им в радужном цвете! Автор воспользовался этою чертою, и весьма кстати. Наконец является одно из главных лиц романа. Вот как описывает его монастырка: "Машенька! Знаешь ли ты Блистовского, который в Петербурге служит в гвардии? Чин его штаб-ротмистр; у него два креста: один в петлице, другой на шее, и еще белая медаль на голубой ленте. Его зовут Владимиром Александровичем. Он воспитывался в Петербурге у какого-то Аббе Николя. Росту он высокого, волосы каштановые, глаза голубые, похожие на твои, и усы, ma chère, не большие, но прекрасные, каких еще ни у кого я не видала! Нрав у него тихий и скромный, и очень доброе сердце. Он говорит, что видал тебя часто на Невском проспекте, и один раз на бале, не помню у кого-то. Он очень знаком и дружен с твоим братцем. Если ты его не знаешь, так пожалуйста, ma chère, справься об нем. Мне очень нужно узнать об его нраве; напиши ко мне с первою почтою. Слышишь ли, ma chère, пожалуйста не забудь, с первою почтою!"

"У него здесь в соседстве тысяча душ, и он приехал сюда покупать лошадей для полка; кажется, это называется: за ремонтом? Тебе очень легко о нем узнать можно: спроси только о офицере, который поехал за ремонтом в Малороссию... Я познакомилась с ним на бале" и пр.

Как это мило и натурально! Девица описывает красавца, как-будто для примет, и, хваля нрав и сердце, велит подруге справиться и прислать ответ с первою почтою. Притом она льстит подруге, намекая, что и она замечена этим красавцем. О анатомик женского сердечка! Наконец монастырка признается своей подруге, что Блистовский в нее влюблен, что он ей также нравится, и что кузина Праскута думает, что Блистовский ездит в дом для нее. Вот завязка романа. В следующей статье расскажем, какие препятствия встретились любовникам, и представим лица, действующие в главном происшествии, а между прочим семейство Дюндика, картину написанную мастерскою кистью.

20 марта.

Отец монастырки был отставной гусарский майор Трофим Алексеевич Орленко, человек храбрый и почтенный. Поселившись на родине своей, в Сосницком повете, он женился на доброй женщине, которая родила ему дочь и умерла в цветущих летах. Печаль скоро свела в гроб почтенного майора, и дочь осталась сиротою. Опекуном назначен богатый помещик, Клим Сидорович Дюндик, а дитя взяла к себе двоюродная сестра майора, Анна Андреевна Лосенкова. Добрую, хотя странную несколько тетеньку, уже видел читатель, а с Дюндиком мы его познакомим. Он имел три тысячи душ. Первая рекомендация хороша! И хотя он был глуп, зол и подл, но пользовался некоторым уважением, и однажды был даже выбран в поветовые маршалы! Послушаем самого автора: "Он не мало гордился этим, хотя на следующее трехлетие его вновь не выбрали - по его словам, за твердость характера и неуступчивость против губернатора, а по уверению других, за совершенную неспособность к делам, глупость и надменность. Впрочем, при всем слабоумии его, не недоставало в нем ни хитрости, ни некоторой ловкости к достижению своих намерений. Он, например, успел, угощая губернских чиновников и всячески угождая знатным людям, выхлопотать представление, по коему получил Владимирский крест, за устроение будто бы в имении его лазарета, в котором, как он божился, лечили больных безденежно. Когда-какой нибудь случайный человек проезжал чрез его деревню, он всегда к нему являлся с приглашением отобедать, или, по крайней мере, выкушать чаю. Часто прохожий соглашался, и тогда Клим Сидорович обыкновенно умел наводить разговор на благотворительность и другие христианские добродетели, рассказывал о лазарете своем, и показывал план, чисто и красиво начерченный губернским архитектором, которому он заплатил за это довольно дорого. - "Как жаль, говорил он, что ваше превосходительство не изволите проезжать чрез имение мое в Черниговской губернии! Я бы нижайше просил вас остановиться в моем доме: вы, может быть, удостоили бы посещением больницу мою." Так говорил он, когда был в Полтавской губернии. В Черниговской же, напротив того, он приглашал посетить больницу, находящуюся, по словам его, в Полтавской губернии, показывая впрочем тот же план, который он всегда возил с собою. Проезжающий, не имея времени поверять его рассказы, благодарил за хлеб-соль, и возвращаясь в Петербург, нимало не сомневался, что в имении Дюндика есть превосходный лазарет. Случилось даже, что в то самое время, когда представление о нем поступило в Петербург, два чиновника, угощенные Климом Сидоровичем, один в Черниговской, а другой в Полтавской губернии, встретились у того самого вельможи, от которого зависело дать ход представлению. Вельможа, зная, что оба они недавно были в Малороссии, вздумал спросить их мнения. "Я его очень хорошо знаю", сказал один из них: "предобрейший человек, истинный друг человечества! В Полтавской губернии у него превосходный лазарет: на пятьдесят кроватей ... Я знаю этот лазарет." - "Вы ошибаетесь", прервал его другой чиновник, живший с ним не в ладах: "правда, что Клим Сидорович - истинный христианин, и что у него в имении есть устроенная примерно больница, но не в Полтавской губерни, а в Черниговской." - "Помилуйте", возразил первый: "я будто не знаю, что говорю! Лазарет именно в Полтавской губернии, я это точно знаю ... я его видел." - "Ведь и я не слеп", вскричал второй: "и я его видел в Черниговской губернии!" Вельможа, чтоб решить спор, посмотрел в представление, но там о лазарете сказано было глухо, не упоминая, где именно он устроен. Итак, не имея причины сомневаться в справедливости обоих чиновников, он вообразил, что у Дюндика устроены больницы в двух губерниях, а как впрочем два, никогда ни в чем несогласные чиновника, на этот раз единогласно утверждали, что Клим Сидорович - истинный христианин и друг человечества, то вельможа счел за священную обязанность о нем ходатайствовать, в чем и успел совершенно."

Этим-то Дюндик из тщеславия умел подбиться к майору Орленке и уверил его в своих добродетелях. Оставшись опекуном, он не позаботился о ребенке. Один полковник, знавший покойного майора, свез дочь его в Петербург и отдал ее в монастырь; а по выпуске из оного Анна Трофимовна Орленкова возвратилась к тетке своей, не видав своего опекуна. В Малороссии она познакомилась с Блистовским; они полюбили друг друга; Блистовский сватается, и получает согласие на брак, но тут тетка вспомнила, что у племянницы есть опекун, Дюндик, и что надобно его согласие. Блистовский познакомился с Дюндиком на Роменской ярмарке, и имел несчастье слишком понравиться его дочкам, с своими тысячью душами, и возжег желание в родителях иметь такого зятя, невзирая на то, что на него разгневались в доме за французский язык. Разумеется, что Дюндик противится выдать племянницу свою за жениха с тысячью душ, предполагая, что он женится на его дочери. Все это изображено забавно, и мастерски рассказано. Жена Дюндика играет также прелестную роль.

25 марта.

Дюндик поймал Блистовского на улице в Ромнах, и затащил к себе обедать. Описание г-жи Дюндиковой, нарумяненной, с восковыми зубами, - прелесть! Но мы не можем отказаться от удовольствия, заставить говорить самого автора.

"Между тем как Блистовский отказывался от настойки, раздался шум в передней комнате, и он услышал женский голос, кричавший громко: "Фуа, Фуа! Кессе-кесселя! Кессе-кессе-кессе-ля!"

"Владимир не знал, что и думать, но Дюндик, потирая с довольным видом руки, и мигая одним глазом в ту сторону, откуда слышан был голос, сказал ему: "Ну не говорил ли я вам, что мои барышни ни на миг без французского языка? Вот, только что вошли в комнату, а уж и задребезжали! Вера Климовна! Софья Климовна! да войдите же к нам!" - Дверь растворилась, и влетели в комнату две девушки в соломенных шляпках, собою красивые и одетые совершенно по предпоследнему номеру московского Дамского журнала. Владимиру накануне случайно попался на глаза этот номер, когда, проезжая через небольшой городок, он зашел к почтовому экспедитору, который, по обыкновению многих из сих господ, сам прочитывал газеты и журналы прежде, нежели отсылал их к нетерпеливо ожидающим подписчикам. Владимир вошел и поклонился барышням, а Клим Сидорович счел обязанностью рекомендовать ему своих дочерей. "Вот это мои дочери" - сказал он: "Вера и Софья Климовны; прошу их любить и жаловать! Ну, дети! рекомендую вам Владимира Александровича, господина ротмистра гвардии, который приехал из Петербурга, и очень рад, что с вами может поговорить по-французски."

Владимир поклонился, и не успел еще выговорить слова, как обе барышни обратились к нему, говоря наперерыв что-то такое, чего он никак разобрать не мог, несмотря на всевозможное напряжение внимания. То казалось ему, что некоторые звуки имели определенное сходство с французским, то опять слышались ему такие слова, которые, по его мнению, не могли принадлежать ни к одному из европейских языков. Не понимая ничего, он пришел в замешательство, закраснелся и наконец отвечал: "Извините, сударыня, я ничего не понимаю!".

"Так вы не говорите по-французски!" сказали барышни с видом сожаления и удивления: "а батюшка сказывал, что вы только что приехали из Петербурга, и любите французский язык!" Наконец пошли к столу. Блистовский должен был непременно выкушать водки, и такой крепкой, что чуть было не задохся от одного глотка. Оглянувшись он увидел: "что барышни подошли к столику, и, как ни в чем не бывало, налили себе понемногу той же самой водки, и выпили ее, даже не поморщившись".

Теперь читатель должен знать развязку о незнакомом языке. "Софья Климовна, смотря в окошко на проходящих, вдруг закричала: "Фуа! Фуа! Поди пожалуйста сюда!" - "Позвольте узнать", подхватил Блистовский: "что такое значит фуа?" - "Фуа!" отвечала Софья Климовна, взглянув на него с удивлением: "это имя моей сестрицы!" - "Да сестрицу вашу ведь зовут Верою?" - "Конечно так", сказала улыбнувшись Софья: "имя ее по-русски Вера, но по-французски зовут ее Фуа!" - "У нас в Петербурге Вера, женское имя, и по-французски называется Вера." - "Напрасно!" вскричала Софья с торжествующим видом: я могу вам показать в Лексиконе мусье Татищева, что Вера по-французски Фуа!" - Позвольте же вам сделать еще один вопрос: перед обедом я слышал одно выражение, хотя для меня непонятное, но которое осталось у меня твердо в памяти, что значит: кессé-кессé-кессé-ля?" "Быть не может! Вы шутите, Владимир Александрович?" "Клянусь честью, что не понимаю" - "Ну кессé-кессé-кессé-ля значит по-французски что такое?" - "А! ... Qu'est-ce que c'est que cela! ... Теперь понимаю!"

Наконец объясняется дело. Дюндик держал в доме учителя, Софроныча, за 400 рублей в год, который учил его дочерей по-французски по книге, изданной в 1818 году, в Москве, и напечатанной в Университетской типографии, под заглавием Jardin de paradis pour leçons des enfans etc. Райский вертоград для детского чтения и проч. - Отчаянье в семействе Дюндика! Софроныча сгоняют со двора: вот-те и кессé-кессé-кессé-ля!

27 марта.

... весьма немногие умеют по-французски, и вы никогда не услышите двух англичан, разговаривающих между собою на иностранном языке. Решительно можем сказать, что все народы в мире, на высших и низших общестах, говорят между собою на отечественном языке, и что только в одной России русские без всякой нужды говорят между собою по-французски. Что тот у нас смешон, кто не знает французского языка, доказательство находим в романе Монастырка, в котором изображено, что Блистовский показался странным девицам Дюндиковым, когда они предполагали, что он не знает французского языка, а девицы Дюндиковы за то же показались смешными Блистовскому. Девиц же, которых отец имеет 3000 душ и был маршалом, нельзя причислить к низкому обществу, равно как и г. ротмистра Блистовского с тысячью душ. - В доказательство своего мнения Блистовский говорит, что он знает некоторых из известнейших авторов наших, живущих в большом свете, впрочем знающих французский язык, которые никогда почти не имеют случая говорить на оном, потому что все говорят с ними по-русски. При сем Блистовский приговаривает начитанному Дюндику: "мне легко было бы назвать вам многих, если б я мог предполагать, что имена их вам известны." - Вежливо! - На это мы могли бы отвечать многое, но удерживаемся, а скажем просто, что с теми только авторами не говорят в обществах по-французски, который хотя знают книжный французский язык, но не говорят оным, выучившись понимать книги несколько поздненько, и что известные авторы даже о погоде говорят между собою и с членами высшего света не иначе как по-французски, что еще недавно показалось весьма странным одному почтенному иностранцу. - Все это впрочем дело неважное, но вот, что замечательно. - На стр. 181 Блистовский говорит: "Вообще господа писатели должны бы приступать осторожнее к печатанию суждений своих о нравах, обычаях и недостатках нашего отечества. Предоставим врагам нашим писать карикатуры на русский народ, но русскому автору никогда не должно терять из виду, что теперь и в чужих краях начинают обращать внимание на нашу литературу. Приятно ли нам будет, если иностранцы, основываясь на собственных наших сочинениях, возъимеют совершенно превратное о нас понятие? Без надлежащей осмотрительности, можно и с самыми добрыми намерениями провиниться пред отечеством, коего слава и доброе имя должны быть драгоценны для каждого. Полезно, конечно, выводить наружу пороки и недостатки; но зачем пороки нескольких лиц приписывать целым сословиям? Зачем обвинять общество в недостатках, которые или вовсе не существуют, или принадлежат немногим членам оного?"

Вот какая грозная филиппика, за обвинение высшего общества в том, что в оном не говорят по-русски! Речь эта весьма хороша, но она должна быть произнесена Дюндиком, а не Блистовским.

Итак, кто описывает странности общества, тот провиняется пред отечеством? Что бы мы сказали о том путешественнике, который, намереваясь посетить Англию, Францию и Испанию, вместо того, чтоб справляться с историческими, статистическими и этнографическими сочинениями, взял в руководители Жилблаза, сатирические романы и статьи о нравах, вроде Жуи и Аддисона? Неужели найдется хотя один образованный иностранец, который по Дюндиковым госпиталям заключит, что в Малороссии нет сострадания к человечеству; что все девицы, подобно Дюндиковым, изволят кушать водочку перед обедом; что помещицы, имеющие по 300 душ (как тетушка монастырки) ходят босиком или в сапогах; что все избы в Малороссии без труб, как в Барвенове, и что щеголи обливают дам в собраниях раствором, прожигающим платье, подобно Прыжкову? В разборе Монастырки в Литературной газете сказано, что это единственный русский роман, изображающий нравы в настоящем виде. Но мы смеем сказать, что подвиги Прыжкова вовсе не в русских нравах, и что девицы, которых отец имеет 3000 душ, иначе воспитываются в Малороссии. По всему видно, что почтенный автор Монастырки, помещая грозную речь противу сатирических статей и романов, следовал чуждому влиянию, а не своему собственному чувству. Мы не знаем на Руси книг, где бы пороки или слабости одного человека приписываемы были целому обществу. Например, в Иване Выжигине в каждом сословии представлено лицо, достойное служить образцом, и для противоположности другое, дурное. Что же касается общих рассуждений о обществе, как находим например в XLVIII строфе VII главы Онегина, то это риторическая фигура, и вовсе не означает умысла вредить обществу.

Мы начали рецензию похвалою, а кончим благодарностью остроумному автору за приятный подарок русской словесности и публике, и просим его кончить Монастырку и писать поболее таких хороших книг. Северная пчела, вооружаясь противу невежества, надменной самонадеянности и поддельных достоинств, с радостью отдает должную справедливость таланту, в каждом лице, в друге и недруге. Ф. Б.

1831.

6 апреля.

56. Токсикологическая карта, или новейшее обозрение отрав, припадков, от них происходящих, и способа лечения оных, составлена для сельских священников, помещиков, управителей, и друзей человечества всякого звания, Марком Магазинером, киевским городовым врачем, штаб-лекарем, коллежским советником. Киев, 1831, в Киево-Печерской типографии, на одном большом листе.

На сей таблице изображены в трех столбцах: 1) Наименования разных ядов. 2) Припадки, происходящих от оных и 3) Лечение. Лечение сие состоит из средств простых, всем известных и везде находимых. Полагаем, что сие руководство может быть весьма полезно, особенно в отдаленных от городов селениях, где нет ни врачей, ни каких целебных средств. Расположением оного в виде таблицы весьма облегчается употребление.

30 июня.

114. Одесский альманах на 1831 год, изданный И. Морозовым и М. Розбергом. Одесса, в городской типографии в 16 д. л. 411 стр.

Это, кажется, первая русская книга, напечатанная в Одессе: приятная новость! В "Одесском альманахе" читатели найдут приятное и полезное чтение. Рассмотрим сперва прозу.

Альманах начинается двумя историческими статьями одного из издателей, г. Морозова: первая, "Исторический взгляд на Одессу", заключает в себе краткую историю места, на котором ныне лежит сей город; во второй ("Одесса в 1830 году") описано нынешнее состояние города Одессы в отношении коммерческом и нравственном. Вот что говорит автор сей статьи в заключение оной: "Приятно ли жить в Одессе? спросят любители удовольствий, желающие познакомиться с главным городом Новой России. Без всякого сомнения: здесь представляется все, что может занять деятельного, образованного человека. Хотите ли с пользою употребить время и капиталы в Одессе - пред вами открыто обширное поприще для разного рода предприятий. Любите ли чтение? - вашу страсть к книгам и журналам удовлетворят одесская библиотека и здешние книгопродавцы. Приходят ли часы досуга - вас призывают приятные балы зимою, гулянье по морю летом, и наконец итальянская опера, где льются звуки Россиниевой музыки. Желаете ли знать, что делается в отечестве и в иностранных государствах - ваше любопытство встретит обильную пищу: письма из Петербурга, Вены и Константинополя приходят в Одессу с большою скоростью: из первого в неделю, из второй в десять дней, из последнего в сорок восемь часов." Все статьи весьма любопытны и написаны хорошим слогом. "Письмо из Крыма к М. И. Л." В. Теплякова не заключает в себе ничего нового; впрочем не дурно. "Воспоминание о Говарде", соч. А. Левшина. Самое заглавие показывает уже содержание сей статьи: в оной собраны разные черты характера и краткая некрология сего друга человечества, погребенного в краю новороссийском. "Женева и кантон Женевский", отрывок из "Путевых записок одесского жителя" (того же автора), статья достойная внимания читателей, как любопытное и занимательное описание нравов и образа правления женевцев. "О предполагаемом местонахождении Дианина храма в Тавриде", соч. И. Бларамберга, - ученая статья, заключающая в себе рассмотрение сведений, оставленных нам древними историками, о месте, на котором тавры приносили людей в жертву Диане, или Ифигении. "Воспоминания о Бухаресте", отрывок из походных записок г-на Ф. Пашковского, написан приятно и легко. "Радаис и Индар, скифский рассказ" - это перевод занимательного отрывка из одной древней греческой рукописи (г-на Стемпковского). "Слуга и господин", сказка Анны Петровны Зонтаг: забавная русская повесть, рассказанная приятным и легким слогом; нельзя не поблагодарить почтенной сочинительницы! "Турецкие пословицы", переведенные с турецкого г. Борзенковым; не можем ничего сказать о сих пословицах: они могут быть любопытными для немногих. "Письмо из Одессы к ***", соч. Р. - это краткий взгляд на Одессу в отношении физическом и нравственном. Упомянув еще о нескольких страничках Ф. Н. Глинки, под названием "Картины Севера", мы кончим исчисление прозаических статей "Одесского альманаха".

1 июля.

В букете поэзии блестят три цветка: это .... Прежде скажем что-нибудь о других стихотворениях. В "Одесском альманахе" помещены стихотворения следующих авторов: гг. Глинки, Норова, Подолинского, Ротчева, Теплякова, А. Шишкова, Языкова, Юз..., неизвестного и Вронченка. Из пяти стихотворений Ф. Н. Глинки лучшее, как нам кажется, есть "Песнь умирающей дивы". Два стихотворения г. Подолинского прелестны, особенно сонет. Хорошо также стихотворение "Слеза", соч. г. Ротчева. С удовольствие можно прочесть фракийскую элегию г. Теплякова, под название "Томис", в ней есть некоторые истинно пиитические строфы. Хороши переводы г. А. Шишкова, из трагедии Раупаха "Князья Хованские" и Гетева "Фауста". (Кстати: можем известить наших читателей, что сей молодой поэт предпринял перевесть и издать собрание некоторых лучших трагедий германского театра; в том числе будет и помянутая трагедия Раупаха.) В стихотворении г-на М. Юз.. "Удовольствия воображения" есть весьма хорошие стихи, равно как и в сцене из оригинальной трагедии "Марфа-посадница". - Выше сказали мы, что в поэзии "Одесского альманаха" блестят три цветка; это - "Человек", ода Г. Р. Державина, и два перевода М. П. Вронченка. Первый - превосходный перевод отрывка из поэмы "Конрад Валленрод"; второй - "Сон Сарнаданапала", сцена из Байроновой трагедии "Сарданапал". Можно надеяться, что со временем увидим в печати всю сию трагедию: тогда будем иметь два перевода из Байрона, достойные своих подлинников (*)! Вот что говорит издатель "Одесского альманаха" о том, каким образом досталась ему нигде не напечатанная и доселе неизвестная ода Державина "Человек". "Покойный П. И. Р., несколько времени находившийся при Державине, в бумагах своих имел много стихотворений знаменитого песнопевца нашего, в рукописях; там были всем известные оды: "На развалины Пальмиры", "На смерть кн. Мещерского", "Переход через Альпийские горы", и между прочим, нигде еще, кажется, не напечатанная ода "Человек", - все подписанные собственною рукою Державина. Сии рукописи принадлежат теперь одному из издателей "Одесского альманаха", который счастливым себя почитает - украсить оный вдохновенными звуками северного Пандара".

Представляем читателям самим судить о сем гениальном произведении. ...

Из содержания альманаха читатели могли видеть, что внутреннее достоинство оного не уступит лучшим нашим альманахам нынешнего года. И в типографическом отношении оный может поспорить со многими альманахами, напечатанными в столицах; исправность печати, шрифт, бумага, литографирование картинок, портрета и карты - все достойно похвалы. К "Одесскому альманаху" приложен портрет герцога Ришелье (**), вид приморского одесского бульвара, вид Парфенита и Аю-дага, карта части берегов Тавриды, и ноты: 1) "Татарская песня", слова г. Теплякова, музыка С. А. Бородиной; 2) Романс, слова и музыка М. П. Вронченка. П. С.

(*) Первый раз драматическая поэма Байрона "Манфред", переведенная Вронченком.

(**) Заметим одно, жаль что на герцоге звезда французская! Надлежало бы представить его с Андреевскою звездою, который покойный государь император, прибыв в первый раз в Одессу в 1818 году, изволил ему пожаловать и послал к нему в Париж. Изд.

1 августа.

134. Наставление, как должно поступать жителям в предохранение себя от болезни холеры, и какие нужно брать меры и врачебные средства, в случае первых и дальнейших припадков болезни, сочиненное доктором, статским советником Антоном Майером. Харьков, 1831 года, в лист 5 стр.

По вторичном появлении холеры в Харькове и разных уездах Слободско-Украинской губернии, господин инспектор Харьковской врачебной управы начертал сие наставление. В пространной Российской Империи почти каждая губерния в отдельности представляет что-либо особенное; для сего-то и особенные частные правила, приноровленные к народному быту и обычаям, заслуживают особенное внимание. Сочинение, о котором извещаем публику, тем более имеет цены, что со времени появления холеры в России, в немногих губерниях (сколько нам известно) изданы частные правила, как жители должны вести себя относительно эпидемии холеры. Наставление, нами рассматриваемое, разделяется на две части. А. О предохранительных способах. Здесь содержатся 10 пунктов, из коих в 4-м (стр. 1) запрещается между прочим употребление вареников (пищи известной в Малороссии). В 5-м пункте, дозволяя пить пиво, известное под именем померанцового, автор говорит (стр. 2), что пьянство наиболее предрасполагает к холере. Содержание 6-го пункта достойно величайшего внимания, ибо тут изложено все, что медицинская полиция предписывает в сбережение нашего здоровья; в изложении сего пункта видна многосторонняя опытность автора. 10-й пункт есть самый важный: в оном автор советует иметь твердое упование на всеблагого Бога; уныние же и боязнь, говорит он, предрасполагают к болезни. Б. О мерах и врачебных средствах при первых и дальнейших припадках холеры. Сия часть наставления состоит из 11-ти пунктов; взглянем, что содержится в оных. В 1-м пункте весьма ясно описываются первоначальные припадки холеры. В 3-м пункте (стр. 3) находится наставление, как поступать с больными до прибытия врача; тут же описаны ванны из воды, температура оных, также ванны из паров и способ делать оные. Дабы познакомить с веществами, служащими для трения тела, автор вычисляет простые домашние средства. В 4-м пункте указаны лекарства, унимающие рвоту; тут же сбор трав, под именем чая от холеры. Все сии простые вещества каждому можно иметь в готовности. В 5-м пункте (стр. 4) сделано приличное замечание касательно кровопускания общего (из вены) и частного, производимого посредством пиявиц и кровососных банок, и определено, каким субъектам можно пускать кровь даже до прибытия врача. Тут же описан лучший способ употребления кровососных банок. В 6-м пункте говорится о пользе теплых припарок. Вычисленные тут же травы, автор советует варить с водою, разведенною на половину уксусом. За неимением же оных можно прикладывать на живот горячую золу, песок или овес, сеянную труху или холстинки, намоченные в горячей воде. Что должно делать, когда окажутся судорожные подергивания ног и рук, указано в 7-м пункте. Между разными веществами, служащими для утоления жажды, автор в 9-м пункте предлагает сырой яичный белок, взбитый с водою. Дугласова хлебная вода (стр. 5) есть самое полезное питье для больных холерою. Автор описывает (на той же странице) способ приготовления сего напитка. При нестерпимом желании холодной воды, можно давать оную, но в самом малом количестве. В 10-м пункте запрещается, дабы выздоравливающие не тотчас употребляемы были в работу. Наконец в 11-м пункте предписывается помещать больных в особой комнате, и лишних людей удалять от них.

Референт почел обязанностью представить краткий обзор предлежащего сочинения, тем более, что почтенный автор оного давно известен в медицинской литературе, и мы с удовольствием читаем многие статьи, помещаемые им в полезном журнале, издаваемом знаменитым Гуфландом. А. П.

29 сентября.

172. Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные пасичником Рудым Паньком. Первая книжка. С. П. б. 1831, в тип. Деп. народного просвещения, в 12, 241 стр. (Сообщено.)

Небольшое литературное общество, издавна составившееся в Малороссии, и постоянно действовавшее в духе местного патриотизма, сколько можно судить по первым трудам оного, имело сперва целью сохранить во всей чистоте особенность своего наречия и оригинальность давнопрошедшего быта. К сему периоду принадлежат печатные опыты гг. Котляревского, Артемовского-Гулака и издателей "Украинского вестника" - кроме других опытов, не изданных и составляющих некоторого рода домашнюю литературу малороссиян. Но в последнее время малороссийская школа оставила сию слишком местную цель свою, и обратилась к мысли более глубокой - удерживать только характерное отличие своего наречия, поставляя главнейшею целью раскрывать народность, во всей обширности этого понятия. Анекдоты, печатанные в книжках "Вестника Европы", кажется, были первым шагом к новой цели; публике известны прекрасные мелодии Маркевича. Повести, изданные пасичником Рудым Паньком, представляют нам новый, изящный плод этого же, умного и истинно народного усилия.

Нельзя требовать от четырех повестей общности, в которой был бы раскрыт весь состав народного нравственного организма; а потому мы не иначе можем оценить достоинство оных, как только сравнительно с другими в этом самом роде.

Элементы собственно русского характера до сих пор остаются неуловимы. По крайней мере мы не имеем еще ни одного произведения, которое можно было бы поставить в паралель с повестями пасичника Рудого Панька. Обстоятельство сие заставляет думать, что идея национальной литературы образовалась у нас, как и все, подражательно, и что стремление наше к оной есть только ученое усилие, а не самосознательное изложение. Правда, что мы уже в состоянии сознавать неестественность своей очужеземленной физиономии; но привить к ней родимую оспинку, сколько ни изящно, но само по себе сие желание не так легко, как перепечатать русскими буквами идею Шлегеля, или поставить на суздальском заводе машину лондонского изобретения. Предоставляем каждому доброму патриоту договорить сию мысль в душе своей. Чтоб возвратиться к разбираемой нами книжке, должно понять совокупность того, что произведено в русской литературе ученым усилием к национальности.

На сем поприще резко и упрямо идет г. Погодин, но костюм его слишком изыскан. Кажется, что г. Погодин более ненавидит чужое, нежели любит свое: иначе не умеем объяснить его слишком решительного уклонения к провинциализму. Однако ж, национальное не состоит в провинциализме, вопреки обществу людей высшего образования, или в старых формах языка, сохранившихся между народом, живущим и мыслящим позади нового поколения: надобно различать русское от руссицизма.

В г. Загоскине мы видим такое же одностороннее направление, только с другой точки. В некотором смысле, и не без основания, характер нашей столицы может показаться, так сказать, колониальным. Не сие ли понятие побудило чистую, патриотическую душу искать утешения в эпохах нашей народной славы? Очевидно, что тут национальное смешивается с патриотизмом; но в этой пламенной атмосфере, наполненной Богом и отечеством, в которую восторгается патриотизм, всегда энтузиастический, едва ли возможно закалить выпуклости оригинальной физиономии. Оттого-то Кирша не причастен исторической жизни романа, и сам Милославский принимает в оной самое вялое участие. Еще заметнее это в Рославлеве: там отдельное бытие характеров становится частно до мелочи, и теряет всю свою индивидуальную резкость.

Есть особый разряд писателей, старающихся, под формою изящной литературы, представлять древнего русса, в его суеверных преданиях, заклятиях и поверьях. Подобные труды имеют цену в совокупности, и примыкают более к критике, нежели к собственно так называемой литературе. Здесь было бы кстати указать на явление, в котором сосредоточено и в высшей степени напряжения обнаружилось ученое усилие к воссозданию национальности: мы разумеем "Историю русского народа"; но высшее значение и достоинство сего произведения не попускает ему установиться в паралель с "Повестями".

Способом совершенно тому противным, способом естественным проявляется национальность в "Повестях, изданных пасичником Рудым Паньком". Это заставляет нас думать, что дух малороссиян обнимает себя с тою крепостью и силою, которые могут принадлежать одной только оригинальности; ибо национальность нельзя сочинить, подобно фасону фрака или формату книги - если элементы оной не разлагаются сами собою в каждом частном бытии. Действительно, малороссияне имеют свою особенную физиономию, или по крайней мере живо помнят оную. Они тщательно сберегают свои предания и дорожат ими, как изображениями предков, в коих находят фамильное с собою сходство. Прошедшая история живет в устах их, то звучно раздаваясь песнями, то живописуясь в рамах живой сказки. Они любят и рассказывают о самих себе анекдоты, в коих, сквозь древнюю пошехонскую простоту, проглядывает какая-то лукавая усмешка. Это составляет в характере их элемент истинно комический, который так вольно и живо развился в новейших анекдотах, ими про себя составленных: вот запорожский юмор! - Не распространяясь более, мы укажем только на то, что новейшие наши писатели, желая отцветить свои исторические картины народными красками, как будто условившись, искали оных в быту малороссийском. "Димитрий Самозванец" и "Юрий Милославский", изданные в одно время, равно обнаружили сие направление...

Из сей-то среды, богатой материалами, искусный Панько извлек характеры и действие для своих "Повестей". Не ожидайте характеров сильных, или слишком глубоких, потому что пред вами раскрывается простой, сельский быт; но зато быт сей характерен во всех подробностях своих: все движется, все рисуется пред вами в истинном казацком костюме. Указываем на ночные проказы парубков, или на скитания гуляки Каленика по улицам села - в повести "Утопленица", и на весь этот колоброд, так естественно и прелестно - просто представленный в "Сорочинской ярмарке". Хотя, вообще, автору нашему недостает творческой фантазии, но некоторые места дышат пиитическим вдохновением; так например: пересылка любовных приветов между Петром и Пидоркою - так часто встречаемая в малороссийских песнях, или портрет утопленницы и игра в ворона, или свидание Левка с Галею - в некоторых подробностях разговора, ибо целое сбивается несколько на водевильный тон. - Но особенно мы любовались рассказом Фомы Григорьевича об вечере накануне Ивана Купалы: так бы точно рассказывало само добродушное суеверие, одевшись в малороссийскую свитку. Эти намеки, недосказы, приговорки - так и мотаются на ус. Непоколебимое, внутреннее верование в чудесное напечатлено в каждом слове рассказа, и придает оному характер этой пергаментной простоты, от которой так далеко уклонились мы - совращенные вычурными формами нашей жизни и настроенные к поддельности, даже в употреблении языка. Мы не знаем ни одного произведения в нашей литературе, которое можно было бы сравнить, в этом отношении, с "Повестями, изданными пасичником Рудым Паньком", - разве "Борис Годунов" пойдет в сравнение. К сожалению, нельзя того же сказать об описательной части "Повестей": тут становится заметно, что добрый пасичник вытягивается пред москалями, но описания его не имеют ни верности, ни полноты, ни смелости, которые отличают автора "Наездов", "Испытания", и пр.

Язык его, мимоходом сказать, несовершенно отделанный, обогащен словами и оборотами, заимствованными из малороссийского наречия; выразительность оных дает им право гражданства в общем русском языке.

Вот все, что мы считали нужным сказать о "Вечерах на хуторе близ Диканьки". С нетерпением ожидаем обещанной к Новому году другой книжки, и уверяем автора, что публика не поскучает и от десяти подобных первой книжек, - если только будущее поколение "Повестей" сохранит свое фамильное достоинство: свободное, не гувернерское, но в отечественном лоне развитое воспитание. В.

Цена книги "Вечера на хуторе" 7 руб. 50 коп. Иногородные за пересылку, сверх сего, прилагают за 1 фунт.

1832.

17. Шельменко, волостной писарь. Комедия в трех действиях. Харьков. В Унив. тип. 1831 года, 96 стр. в 8 д.

Автор сей комедии принадлежит, если мы не ошибаемся, к новосоставившемуся литературному сословию подражателей природы, которые, увлекаясь духом национальности, стараются как можно более приблизиться к обыкновенному языку нашей черни. - Совершенно соглашаясь на этот счет с мнением Г. М. (см. Сев. Пч. №17 1831 года), спрашиваем: окажем ли мы услугу нашей драматургии, если станем заботиться о подражании грубым и неправильным оборотам языка, и занимаясь сохранением провинциализмов, или частных изменений слова, упустим общие черты характера, свойственные всем русским? Нам кажется, что такое изменение есть дело актера, а не писателя. Если к умышленным грамматическим промахам прибавить неумышленные изменения, - то вся книга будет состоять из ошибок!

"Шельменко" есть нечто в роде комедии "Дворянские выборы". Эти пьесы сочинены совершенно в одном духе; но первая комедия далеко превосходит последнюю оригинальностью характера главного действующего лица. Впрочем комический талант автора виден только в одном Шельменке; все же другие лица изображены очень слабо.

Жаль, что автор несколько растянул свою пьесу, и не позаботился о тщательной отделке слога! Несмотря на все исчисленные нами недостатки сей комедии, внутреннее ее достоинство гораздо превосходнее наружного: она напечатана на самой грубой бумаге, весьма дурным шрифтом. - Неужели скромность автора причиною этому? Верно нет! - Комедия продается в пользу малолетней сироты, Александры Майской.. (*) А. Бу-ков.

(*) Во всех книжных лавках, цена 5 руб. 50 коп.

12 марта.

39. Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные пасичником Рудым Паньком. Вторая книжка. С. П. б. 1832, в 12, 354 стр. (*).

В сей книжке заключаются четыре повести: 1) Ночь пред Рождеством; 2) Страшная месть; 3) Иван Федорович Шпонька и его тетушка, и 4) Заколдованное место. Они отличаются тою же живостью и замысловатостью рассказа, тем же милым, но не всегда непритворным простодушием, которые нравились читателю в первой книжке. В ожидании того, что строгие критики-украинцы рассмотрят и оценят сие новое произведение своего земляка, мы, непосвященные в таинства малоруссизма, москали, станем читать рассказы пасичника, и усердно благодарить его за удовольствие, которое принесли нам его сочинения. Вкусы бывают различные; авторы могут ошибаться; но всякая книга, хорошо написанная, имеет право на внимание публики, а сочинитель на ее благодарность. У нас так мало и посредственного своего, что мы свое хорошее должны ставить выше чужестранного превосходного. Впрочем хорошая критика, строгая, но благонамеренная и основательная, не обидная для автора, конечно принесет и ему и публике большую пользу. В ожидании такой критики скажем, что любители словесности конечно с удовольствием прочтут и сии новые повести.

(*) Продаются в книжном магазине А. Ф. Смирдина по 7 р. 50 коп.

23 марта.

46. Описание Украины. Сочинение Боплана. Перевод с французского. С. П. б. 1832, в типографии Крайя, в 8, ХХ и 179 стр. с 7 рисунками.

Боплан, родом француз, служил в первой половине XVII века королям польским Сигизмунду ІІІ и Владиславу IV в звании старшего капитана артиллерии и королевского инженера; 17 лет провел он в Украине, положил там основание 50 слободам, осмотрел и измерил Днепровские пороги, неоднократно странствовал по степям украинским, встречался с татарами и был свидетелем их опустошительных набегов; слышал рассказы запорожских казаков о их морских походах, о битвах с турками, об истреблении малороссийских; наблюдал нравы и обычаи запорожцев, татар, поляков; исследовал свойство страны, климат, произведения; на все смотрел как умный, образованный путешественник, и, возвратясь во Францию, издал в 1650 году, в числе немногих экземпляров, "Описание Украины".

Сочинение Боплана чрезвычайно любопытно: не многие из иноземцев, видевших Россию, были так точны, основательны и остроумны в своих наблюдениях; смело можем сказать, что нигде мы не найдем столь верного, столь пленительного описания запорожцев, со всеми их добродетелями и недостатками: картина их домашней жизни, их морских поисков - очаровательна. Не менее любопытны известия Боплана о татарах и поляках. Русский переводчик (Ф. У.) тем более заслуживает нашу благодарность, что сочинение Боплана ныне весьма редко (его нет даже в Румянцовском Музеуме), и что он исполнил свое предприятие с уменьем и искусством - не выпустил из подлинника ни одного выражения, передал мысли автора верно и точно, и присовокупил к своему переводу дельные примечания, с подробным указателем. По наружности издание соответствует внутреннему достоинству: напечатано красиво, роскошно; приложенные к сей книге чертежи выгравированы также весьма хорошо. - Нельзя не порадоваться, что благое предприятие издателя "Сказаний современников о Димитрии Самозванце" возбуждает и в других молодых людях охоту к столь же полезным занятиям. Только тогда мы узнаем свое отечество, когда познакомимся с Герберштейнами, Маржеретами, Берами, Олеариями, Бопланами ... Благодарим г. переводчика. И.

23 мая.

Отрывок из малороссийской были "Органист Томаш". (1)

(Соч. Порфирия Байского.)

"Porro summa rei in eo constituenda est, quod nostri omnes apposite benevolentiam poenitentium et aliorum, quibuseum conversantur captare norint, et singulorum imclinationi se accomodare". Secreta monita Societatis Jesu. Cap. IX, 6.

"Главное дело состоит в том, чтобы все наши умели приобретать благорасположение своих духовных детей и всех других, с кем беседуют, и применялись бы к наклонностям каждого." Тайный наказ Иезуитского общества. Гл. ІХ, §6.

Между тем как осаждавшие весело и беззаботно ждали в таборе следствия переговоров, город Старый Быхов находился в страхе и смущении. Ворота городские были заперты; жители в скорбном ожидании сидели по домам своим; немногие из них с душевною тоскою бродили по улицам и робко выглядывали из-за ничтожных укреплений, как бы желая обозреть собственными глазами всю меру предстоявшей опасности.

В Старом Быхове был тогда, при костеле во имя Пресвятой Девы, ксендз Доминик Зрадич, ревностный поборник Унии, заклятый враг греко-российского православия и присяжный клеврет иезуитов. Он жил в небольшом низеньком домике, примыкавшем к костелу, и подавал, по крайней мере по наружности, пример благочестия и строгого жития своим прихожанам. Все его любили и уважали, а более всех органист его церкви, Томаш Лоевич. Сей последний, высокий, сухой человек, с неизменно печальным лицом, со впалыми, неподвижными и почти безжизненными глазами, был фанатик во всем пространстве значения. Томаш (2) почитал своего ксендза за святого, и только что не молился ему. По меньшей мере шесть раз на год Томаш исповедывался и причащался; знал наизусть "Сон Пресвятой Богородицы" (3) и все молитвы, читал их везде: и в костеле, и на улице, и дома за работой; соблюдал свято и ненарушимо все уставы римской церкви, и в добавок был честен, миролюбив и нелюбостяжателен. Любопытно было видеть его за органами, на хорах костела, когда он, вытянув журавлиную, сухую свою шею, подняв голову вверх и закатив глаза под лоб, с каким-то судорожным напряжением бросал длинные, костлявые свои пальцы по клавишам органов, и с умиленным лицом напевал резким басом священные песни. Один современный кощун говаривал, что, следя за движениями Томаша в эти минуты, смотря на его лицо и слушая его пения, он переносился мысленно в чистилище, и как будто бы в яве видел перед собою душу, водимую по мытарствам.

Ксендз Доминик, заметя глубокое уважение к нему в органисте Томаше, старался еще более покорить себе душу сего простосердечного фанатика своими внушениями и убедительным красноречием, которое, казалось, прямо лилось из души. Было ли это действием самолюбия, по коему человек умный ищет подчинить своему образу мыслей умы слабейшие, или обыкновенным расчетом мирской политики иезуитов и друзей их - овладеть волею человека простого и восторженного, дабы иметь в запасе безответного и на все готового послушника? Об этом ничего не говорят ни хроники, ни предания. Посему мы предоставляем читателям выводить заключения, какие они признают за лучшие и ближайшие к истине.

Более всего ксендз Доминик Зрадич обольщал воображение Томаша быстрым распространением Унии, предсказывая вдохновенным голосом, что скоро настанет время, когда по всей земле будет едино стадо и един пастырь. Едино стадо, по толкованию Зрадича, долженствовало состоять из последователей латинской церкви, а един пастырь - кому быть им, как не папе римскому? Ксендз и органист его вместе радовались близкому наступлению сего вожделенного времени: один - из видов властолюбия и папежской политики; другой - в простоте сердца, считая сие время земным преддверием небесного блаженства; как вдруг восстание Хмельницкого умерило сию радость, а успехи войск царских и малороссийских ниспровергли вконец надежды обоих изуверов.

- Что, бедный мой Томаш! - сказал однажды органисту ксендз Доминик по окончании мши (4): "раскол и ересь одолевают нас (5). Вильна взята москалями и казаками, и стадо Божие, святое братство иезуитов, разогнано волками из благолепного своего убежища."

- Бог карает нас за грехи наши, за то, что мы козлищ пускаем между овцами. Сколько иноверцев у нас в городах и селах! Мало того, что король и паны радные сквозь пальцы смотрят на греческих схизматиков (6), да еще и поганые жиды и татары живут с нами в одних стенах. Как еще нас земля держит!

После сей речи, которую набожное негодование исторгло у молчаливого от природы Томаша, он вздохнул всею грудью, как бы от усталости; потом сложил руки крестом на груди, и поднял глаза к небу с видом скорби и душевного уныния.

- И подлинно, - подхватил ксендз, - "теперь настало у нас царство греха, мерзость запустения, предсказанная Пророком Божиим. Не то было при благочестивом короле Сигизмунде. Он был истинный сын римской церкви, стяжатель душ во славу благочестия, друг и покровитель иезуитов и пламенный поборник и распространитель Унии."

- А разве нынешний король ... ?

- Ну, об нынешнем короле покамест еще нечего сказать, кроме того, что он несчастлив. Он тоже любит иезуитов, и способствует распространению истинной веры римской, потому что сам был в чине ангельском и даже в чине кардинала (7). Все беды от его брата и предместника Владислава, который был слаб, терпел иноверцев и сам заставил казаков взяться за саблю (8). Он думал быть царем в Москве; для того и смотрел сквозь пальцы на буйство схизматиков, которые выгнали из Украины наше духовенство, и вырвали с корнем благие семена, посеянные Унией.

- Однако ведь король Ян-Казимир из иезуитской братии перешел в чин светский, да еще и женился; не будет ли от того худа и ему, и его королевству?

- Не бойся, друг мой. Святейший отец разрешил его на это, а ты знаешь, что наместник апостола Петра имеет власть вязать и разрешать.

- Да, правда ... Видно, что в самом деле он несчастлив за грехи народа, особливо этих магнатов, да панов радных; они-то сбились с прямого пути.

- И за их-то грехи чистая голубица, святая церковь римская, страждет от нашествия вавилонского ... Неужели из целого народа не сыщется муж крепкий, подобный древнему Маккавею, или Давиду неустрашимому, кто бы одним ударом рассек эти плевелы, и поразил бы в самую главу прелесть змеиную? Кто бы, как новый Исаак, обрек себя чистою жертвой за правое дело? .. О! как возрадовались бы святые римской церкви в небесных селениях! С какою любовью души праведников облобызали бы нового страдальца за веру! ... Скоро наступит час, когда плен вавилонский постигнет и наш город ... и нет спасающего, нет человека, который бы тщету земную решился променять на нетленные венцы райские ...

- Нашелся бы! - воскликнул Томаш, у которого по лицу промелькнуло нечто похожее на краску, и недвижимые глаза как будто бы впервые ожили. "Нашелся бы, только где и как, и что делать?"

- На это есть многие средства и случаи, - отвечал ксендз спокойным голосом, как бы не замечая никакого порыва в своем собеседнике. "Ежели сыщется рука, то найдутся и глаза, которые укажут ей цель достойную. Дело в том, чтобы до времени в глубине души таить свое обречение, чтоб быть готову на всякий случай, не оробеть и не отступить в решительную минуту."

- Благослови меня, честный отец! - сказал Томаш в сильном душевном умилении.

- Благословляю тебя на всякое святое дело! - проговорил ксендз, положив свои руки на голову органиста, и прочитав краткую молитву.

Они расстались.

(Продолжение впредь.)

(1) Это эпизод из войны Богдана Хмельницкого с поляками. В нем описывается смерть наказного гетмана войск малороссийских Ивана Золотаренка. Полная повесть войдет в состав "Малороссийских повестей и сказок, собранных Порфирием Байским", кои будут изданы осенью нынешнего года. В этом собрании помещено более десяти повестей и сказок о старой и новой Малороссии; большая часть из них совершенно новы, а немногие из прежних, кои войдут в число ныне печатаемых, пересмотрены и исправлены либо автором, либо его издателем. Подписка принимается в книжном магазине А. Ф. Смирдина, на Невском проспекте, в д. Лютеранской церкви Св. Петра. Подписная цена за 4 ч. 8 р., с пересылкою 10 р. В октябре месяце подписка прекратится, и тогда цена на книгу сию увеличится.

(2) Томаш - Томас или Фома.

(3) "Сон Пресвятой Богородицы" - известный и у нас многим суеверным старушкам, есть изобретение римско-католических монахов. К нам этот "Сон" перешел через Малороссию, которую польские ксендзы наделили оным в то время, когда старались в ней распространить Унию. - Не всем, может быть, известно сие произведение дерзкого и своевольного изуверства. Таковым нужно объяснить, что в оном рассказывается, будто бы Пресвятая Дева, за несколько времени до страдания Предвечного Сына Своего, видела во сне живой образ Его страстей, со всеми ужасными их подробностями. В конце сего небывалого сна (ибо оный опровергается сказаниями священных книг, принятых нашею церковью) положено сильное заклятие на тех, которые дерзнут оному не верить. Люди простые и суеверные думают, что хранение в доме и чтение сего сна предохраняет от разных недугов и напастей, от действия грозы, от силы бесовской, от порчи и обаяний колдовства и проч. и проч.

(4) Мша - испорченное произношение латинского слова missa (обедня).

(5) В XVII веке, особливо во времена отделения Малороссии от Польши и присоединения снова к общему составу России, последователи обоих исповеданий: греко-российского и римско-католического, называли взаимно одни других раскольниками и еретиками.

(6) Схизматики (раскольники) - название, которое поляки обыкновенно давали малороссиянам, и за которое сии последние крайне сердились.

(7) Ян Казимир V, до восшествия своего на престол польский, точно был монахом Иезуитского ордена и кардиналом.

(8) Конисский говорит, что Владислав IV, на представление малороссийского гетмана Барабаша (жаловавшегося, по наущению Богдана Хмельницкого, на притеснения, чинимые малороссиянам польскими магнатами и духовенством), дал письменно такой ответ: "Вы - люди ратные, у вас есть ружья и сабли: что вам препятствует самим стать за себя?" - И другие летописцы малороссийкие подтверждают сие сказание. Следствием сего ответа было восстание казаков и отделение Малороссии от Польши.

26 мая.

(Продолжение.)

Накануне прихода казацких полков к Старому Быхову, кто-то ночью постучался в окно домика, в котором жил ксендз. Ксендз спросил недоверчиво: "Кто там?" - "Рим и св. Игнатий", отвечали ему с улицы тихим голосом. Слова сии заключали в себе условленный знак, по которому Доминик Зрадич должен был узнать друзей своих, виленских иезуитов. Он накинул на себя верхнее платье, отпер сколько можно тише дверь, ведшую с улицы, и впустил к себе двух нежданных, но тем не менее любезных ему гостей. Потайной фонарь, скрытый под полой у одного из сих монахов, был им выставлен наружу, и осветил бледные и утомленные лица пришельцев. Ксендз Доминик тотчас запер накрепко с улицы окна ставнями, а дверь своего дома - на засов, и возвратился к гостям своим. После взаимных приветствий тот из иезуитов, который казался старее, обратился к ксендзу с следующею речью:

- Мы - старинные твои знакомцы, любезный брат наш, хотя до сего дня еще не видели тебя чувственными глазами. Постоянная переписка уже давно подружила и сроднила нас духом. Вот патер Янус Млотицкий, а я - смиренный Игнациус Утршимовский.

- Радуюсь, честные отцы, что Бог сподобил меня недостойного видеть у себя два светила веры и знаний душеспасительных, - отвечал ксендз, кланяясь гостям своим. "Скорблю духом только о том, что не случилось это sub auspiciis felicioribus."

- Что делать, любезный брат! Станем при всяком новом испытании, которое Бог на нас посылает, при всякой новой язве говорит с Иовом многострадальным: sit nomen Domini benedictum! Не думали мы, что злочестие изгонит нас de alta aede nostra (*) ... Но перестанем говорить об этом: тяжкие воспоминания приводят в унылость и заставляют человека упадать духом; а нам в эту годину испытаний должно призвать на помощь всю твердость духа и силу ума.

Si fractus illabantur orbis

Impavidum ferient ruinae,

в этих стихах языческого поэта выражено предназначение нашего ордена, и члены его должны быть верны сему предназначению.

- По крайней мере Pater Poesis никогда не изменяет своему, - примолвил шутливо патер Млотицкий. "Но для твердости духа не худо поддерживать и крепость тела", продолжал он в том же тоне: "а для этого нам с дороги не мешало бы подкрепить себя чарой доброго вина и чем-нибудь посытнее той постной трапезы, на которую мы осуждены были в дороге."

- Bene consulendum, amicissime! - провозгласил патер Утршимовский, между тем как Доминик Зрадич отвечал приветливою улыбкой Млотицкому на его речь, которая скорее всех вежливостей и высокопарных фраз сближала хозяина с его гостями. Ксендз отошел в угол комнаты, отодвинул стоявший там стол, завешенный до полу черным сукном, и, приподняв за кольцо опускную дверь погребка, вынул из него большой засмоленный кувшин с длинным и тонким горлышком, да несколько лакомых блюд, обличавших, что сей честный пастырь душ не всегда питался сухоядением, как были уверены благоговевшие к нему прихожане. Стол выдвинут был не середину комнаты, съестные и питейные припасы и снаряды на него поставлены; честная братия уселась вокруг и с отличным знанием дела принялась за них, к немалому соблазну большого жирного кота, единственного постоянного свидетеля благочестивых подвигов пана ксендза.

Хозяин обтер с заветного кувшина пыль и плесень, заявлявшие давность хранимой в нем влаги, бережно обил смолу - и густое венгерское полилось золотистою струей в красоули, которых величина явно раздорила с воздержанностью монастырскою.

- Славное вино! - приговаривал патер Млотицкий, с видом знатока прикушивая из красоули и задерживая на языке вкусный напиток. "Славное вино! Отличное вино! В нем хлебный запах настоящего токайского... И какая густота! Какая цельность! Этому вину есть по крайней мере лет шестьдесят.

- Да, и receptaculum его показывает, что оно стоит не со вчерашнего дня, - примолвил патер Утршимовский: "Это настоящая amphora древних, сосуд, в каких Гораций сберегал свое dulce Falernum.

- Ты однако же напрасно не в стекле его держишь, любезный брат, - сказал Млотицкий ксендзу Зрадичу, продолжая потягивать вино небольшими глотками: "В глине может может оно испортиться".

- Надеюсь, что мы спасем его от порчи, когда перельем в законное вместилище, - отвечал ксендз, усмехаясь.

- И у нас было такое ж доброе в подвалах академических, - с глубоким вздохом и покачивая головою говорил патер Млотицкий. "Эти бородачи москали и невежи казаки верно высосали его до капли. Чтоб оно адским пламенем потекло по их ненасытным утробам! Проклянем же их, любезные братья!"

- Excommunicamus et anathematisamus! - возгласили трое святош, чокнувшись огромными красоулями, и разом осушив их до дна.

Беседа пошла шумнее и откровеннее. Латинские пословицы, поговорки весельчаков и даже стихи не совсем смиренномудрые поминутно срывались с языков, начинавших прилипать и заговариваться.

- Однако, пора подумать о сне, - молвил патер Утршимовский, которого глаза уже слипались. "Завтра поговорим о деле: plenus venter non studet nec non judicat libenter. Теперь надобно потолковать об одном. Мы пробрались к тебе incognito, брат Доминик, и на то имеем причины, которые в свое время объяснятся. Из этого ты поймешь, что нам нельзя искать ночлега в городе, особливо в такую позднюю пору; да и завтра и в следующие дни нам не хотелось бы показываться на улицах."

- Это легко сделать, - отвечал ксендз; и, взяв большой ключ, сперва тронул какое-то медное украшение в раме большой картины, представлявшей причащение св. Иеронима и досягавшей до самого помоста. Картина отделилась от стены вместе с потайною дверью, и глазам иезуитов открылся узкий коридор, примыкавший к самой сакристии костела. Коридор был освещен неугасаемою лампадой, и в стене его, налево, явилась еще дверь с внутренним замком. Ксендз отомкнул ее, потом взял лампаду и ввел иезуитов в теплую, довольно просторную комнату, убранную с некоторою роскошью. Комната сия, правда, была с одним только небольшим окном, которое снаружи ограждено было крепкою железною решеткой, а изнутри заперто плотным ставнем; но зато у одной стены ее стояла широкая кровать, навьюченная пуховиками и подушками, а у другой поставлен был турецкий диван, с мягкими тюфяками, покрытыми светло-зеленым травчатым штофом. Все выгоды жизни изнеженного сибарита находились в этой комнате.

- Вот скромное убежище, которое берегу я для дорогих гостей, - сказал ксендз Доминик Зрадич, немного запинаясь.

- Понимаем, - отвечал патер Млотицкий с лукавою улыбкой. "Эта комната очень хороша для осужденных на эпитимию; никто не увидит и не услышит уединенного их покаяния и тайных вздохов. И тем лучше, что она коридором примыкает к костелу: сострадательный пастырь душ может из него провести сюда изнуренных молитвой и бдением, и здесь их успокоить."

(*) В тогдашний век духовенство польское, и вообще ученые, мешали в разговорах и письме латинские фразы с польскими. Сей так называемый макаронический способ выражения употреблялся даже в сочинениях важных, в слоге деловом. Одно старинное издание Литовского статута замечательно по находящемуся в начале книги посвящению, писанному такою смесью фраз латинских и польских. Поэты насмехались над сею странностью своих современников, и один из них написал макароническим слогом довольно длинную шуточную поэму, наполненную стихами, подобными следующему:

Qui non habet кобылкам, пихотаре debet.

27 мая.

(Окончание.)

Ксендз Доминик притворился, будто бы не слышал замечаний Млотицкого, пожелал гостям своим доброй ночи и оставил их. Дневное пешеходство и ночная попойка скоро погрузили их в крепкий сон; однако же на другой день смиренный триумвират постников проснулся довольно рано, и собрался для совещания в комнате гостеприимного хозяина.

- Вчера был день радостного, братского свидания, любезный брат Доминик! - начал речь свою патер Утршимовский: "и потому мы не хотели возмущать его грустными воспоминаниями."

- Оставь Patri Eloquantiae эти приступы ab ovo, брат Игнациуш, - перебил его речь патер Млотицкий. "Главное известно брату Доминику почти столько же, как и нам, т. е. что схизматики разорили Вильну и разогнали тамошнюю нашу конгрегацию. С тех пор мы скитались по разным местам, укрываясь от врагов Польши и веры единой истинной; но все имели в виду пробраться к тебе, любезный брат, искреннему доброжелателю Societatis Jesu и нашему верному другу. Третьего дня мы обогнали окольными дорогами войско казацкое, которое идет к вашему городу, и верно где-нибудь остановилось теперь или для дневки, или для новых грабежей. Злодей наш непримиримый, заклятый враг иезуитов, ненавистный Иван Золотаренко, начальствует над этим войском богоотступным. Ты знаешь, любезный брат, свирепые подвиги этого неистового Сеннахирима, этого исчадия адова: излишне было бы говорить тебе, какую ненависть питает к нему вся наша братия. Для чего мы не в Италии! Для чего не в области святейшего отца! Там есть сердца жаркие к вере, готовые на призыв праведного мщения; здесь же не сердца в людях, а глыбы снегу, и не кровь, а молоко льется в их жилах... Там смелая рука бандита, подкупленная индульгенцией и кошельком золота, ударом кинжала отправила бы этого воплощенного дьявола к отцу его, сатане."

- Народная молва протрубила его повсюду злым чародеем, которого не берет ни пуля, ни железо, - сказал ксендз.

- В этой молве отчасти мы виноваты, - отвечал патер Утршимовский. "Чтоб более возбудить в наших единоверцах ненависть к наказному гетману, мы рассеяли слухи, что он не только проклятый еретик, но и колдун, продавший душу свою князю тьмы. К несчастью эта мера нашей политики слишком сильно подействовала: страх при одном имени Золотаренка заглушил даже самую ненависть к нему в сердцах нашего черного народа; а буйная отвага этого атамана разбойников, его счастье и успехи еще более утвердили простодушную чернь в той суеверной мысли, что он неуязвляем ни огнем, ни железом."

- В чем мы виноваты, то мы же сами можем и поправить, - возразил патер Млотицкий. "Что нам мешает призвать святыню в помощь против этой мнимой силы ада, и ополчить заклятиями и благословениями нашей церкви руки верных и простодушных сынов ее? Necesse est, multos timeat quem multi timent.

- Какая светлая, вдохновенная мысль! - с восторгом воскликнул патер Утршимовский. "Здесь можем мы ее произвести в действие нашими внушениями во имя веры."

- И тем надежнее, - прибавил ксендз: "что у меня подготовлен уже человек, какого надобно: с простым сердцем, с верою слепою и исступленною."

- Где же этот бесценный человек? - спросили иезуиты в один голос.

- Это органист моего костела, творение самое бесхитростное, которое во всем можно уверить и на все направить. Меня - скажу без самохвальства - почитает он сосудом благочестия и заживо причисляет к лику праведников.

- Мы сами готовы тебя заживо канонизировать, святой отец, Доминик новый! - вскричал радостный патер Млотицкий: "ты истинный столп веры и краеугольный камень римской церкви! Кто так сильно действует на умы своих прихожан, тот истый духовный воин святейшего отца, по праву достойный важнейших наград от ватиканского престола, et ipso facto, возлюбленный наш брат Societatis Jesu."

- Познакомь нас с твоим прозелитом, брат Доминик, - сказал ему патер Утршимовский: "но надобно, чтоб это знакомство имело вид таинственный, приличный обстоятельствам, по месту и времени. Если он набожен, ты уговори его провести ночь в молитве в костеле, запри его там. Остальное устроется как следует. Один случай весьма способствует таинственности и чудесному, которыми можно с успехом действовать на легковерных. Мы вошли в здешний город темною, глухою ночью; нас никто не видел или не заметил. Глупая, полусонная стража у городских ворот едва нас окликнула, и когда мы сказали ей свое благословение, она без дальних расспросов и затруднений впустила нас в город. По улицам мы не встретили ни души, почти ощупью добрались до костела, и на удачу, по одним догадкам, постучались к тебе в окно. В нас тогда же родилась мысль, воспользоваться этим обстоятельством в свою пору; и для того-то мы просили тебя утаить ото всех наше прибытие. - Теперь, любезный брат, нам нужно было бы получить некоторое понятие о характере нашего градоначальника и о духе здешних жителей.

- Пан Вацлав Квятек за глаза с неприятелем храбр, а в глаза труслив; груб и высокомерен с своими подчиненными, и большой поклонник передо всеми, кто его сильнее; суеверен до крайности: всех иноверцев почитает колдунами, и набожно верит приметам и предсказаниям. Одно имя Золотаренка производит над ним такое же действие, как взгляд василиска: пан Вацлав вдруг побледнеет, лицо его страшно искривится и губы задрожат.

- Поэтому нельзя ждать, чтобы он решился дать отпор неприятелю?

- О, верно нет!

- Тем лучше. Пойди же, любезный брат, и скажи ему, что сегодня войско казацкое непременно обступит ваш город; заверь его в этом всеми святыми. Благоразумию твоему не нужно пояснять, что всего лучше, если ты выскажешь это голосом пророческим и заставишь пана Квятека думать, будто бы узнал о том путями сверхъестественными, каким-либо откровением свыше. Научи его притом не вдруг сдать город, но выпросить для сдачи сколько можно дольший срок. Отслужи мшу с молебствием о спасении города, и с сокрушенным сердцем объяви прихожанам твоим о приближении неприятеля... Но каковы ваши граждане?

- Люди простые и темные, верящие всему, в чем я хочу их уверить. Я не старался снимать оболочки, покрывающей глаза их.

- И поступил очень благоразумно. Чем слепее простой народ, тем легче им управлять. Да и какая нужда ему видеть ясно? Это достояние умов высших, преимущественно избранных, как например ты, любезный брат, или члены нашего ордена.

- Не позабудь также, любезный брат, - примолвил патер Млотицкий: "присоветовать органисту своему то, о чем говорил брат Игнациуш. Вероятно простодушный органист будет поражен опасностью, которая грозит родному его городу. Тут можно будет искусно внушить ему, что молитва человека богобоязненного не однажды спасала города от разрушения и граждан от гибели."

- Все, что вы придумали так благоразумно, выполню с точностью, честные отцы! - отвечал ксендз Доминик. "Да и кто не воспламенился бы рвением в совете мужей, одаренных такою дальновидностью, такою высшею способностью соображения?"

Ксендз расстался с гостьми своими, вышел из дому, и запер на замок наружные двери.

------

- Не знаю, искрення ли преданность этого человека нашему ордену: по крайней мере по наружности он готов на все, чего только можно ожидать от самого ревностного из наших сочленов, - сказал патер Млотицкий, когда иезуиты остались одни.

- Этот ксендз человек умный, - отвечал патер Утршимовский: "он знает, что в маленьком городке не проложить себе хорошей дороги. Как все умные люди, он честолюбив, и потому смотрит далее обыкновенного священнического места. Да и что мог бы он иметь в виду, усердствуя какому-либо другому из польских орденов монашеских? Епископство? До него далеко простому ксендзу, и кто бы его отыскивать в глуши, когда столица набита искателями? Вот он и рассудил, что самое для него выгодное дело: подбиться в приязнь к нашему братству, обратить на себя наше внимание так, чтоб мы причислили его к своему ордену.

- И правду сказать, он явил способности отличного иезуита. Изо всех дел и речей его мы видим, что он глубоко постиг коренное наше правило: mundus vult decipi, ergo decipiatur. В отношении же к нему самому, это правило с нашей стороны было бы в чистую убыль: его не проведешь. Потому-то его и должно более заманивать и обольщать откровенностью.

- Согласен; только не слишком обнаженною, не слишком братскою, как ты вчера начал, брат Млотицкий! Ты увлек и меня: я позволил себе то, что мы должны позволять себе только privatim, in refectorio nostro.

- Неужели ты думаешь, что притворным воздержанием можно ему бросить пыль в глаза?

- Этого я не думаю, брат Янус; но во всяком случае не должно выдавать себя, по крайней мере головою. Кто знает, чистосердечна ли его к нам дружба? Не тайный ли он агент какого-либо из враждебных нам орденов? Осторожность, любезный друг, осторожность - душа нашего братства. Припомни мудрый ответ нашего Клермонтского коллегиума ректору Парижского университета, когда он спрашивал, кто таковы иезуиты: светские люди, белое духовенство или монахи? "Sumus tales quales", - отвечал благоразумный коллегиум. Этот ответ может служить образцом для нас, общею формулой наших дел и речей: он выражает все и ничего не объясняет. Теперь нам должно условиться, как поступать с ксендзем и его органистом.

- С первым, кажется, мы уж видим, как должно вести себя, и дело начато: отступать уже не время. Надобно стараться, чтоб он mente et facto был иезуитом; надобно, в силу §3, главы 17-й нашего Тайного наказа, убедить его, quod fides catholica in praesenti statu persistere nequeat sine politismo (1)...

- Sed ad hoe magna opus discretione (2), замечу тебе еще словами того же параграфа, брат Янус.

- Будь по твоему, - отвечал Млотицкий с некоторою досадой на частые напоминания слишком осторожного брата. "Что касается до органиста, с ним можем мы действовать на основании той же главы §6, где сказано: "Должно всячески внушать простолюдину и знатным, что наше общество учредилось по особому промыслу Божию, дабы угнетенная еретиками церковь снова возвысилась (3)". Уверив его в святости нашего предназначения, мы легко заставим его выполнять все, что рассудим за благо."

- Все так; но мне бы хотелось, чтобы мы и общество наше были в стороне. Час и место, выбранные нами, к тому способствуют. Кто знает нас в этом городе? Мы можем свободно действовать всеми пружинами: и убеждением, и таинством, и чудом.

(1) Т. е. "Что вера католическая в нынешнем состоянии не может состоять без политики". Собственные слова "Тайного наказа иезуитского".

(2) "Но в этом случае должно приступать с крайнею осторожностью." Там же.

(3) Ingineranda omnibus modis, praetartim vulgo et magnatibus, opinio de societatis erectione per singularem Providentiam divinam, juxia prophetisa Joachimi abbatis, ad hoc ut Ecclesia depressa ab haereticis eleventur". Secreta monita, cap. XVII, 6. - Упомянутый здесь монах аббат Иоаким жил в XII веке. Сей ересиарх и последователи его утверждали, что после Закона Христова утвердится еще другой, закон разума, и будет существовать во веки веков. Иезуиты воспользовались сим бредом фанатика, проповедывавшего за три века до начала их общества, и старались уверить простодушных, будто бы предсказание аббата Иоакима относилось к их ордену и постановлениям.

4 июля.

86. Словацкие песни. Харьков, 1832. В Университетской типографии в 16-ю д. л., 60 стр.

Радуемся, что и у нас начинают обращать внимание на памятники единоплеменной словесности. В изданном теперь собрании, хотя очень бедном, заслуживают особенное внимание песни под №№ III, IV, V, VI, VII, VIII, IX и X. При издании находится небольшой словацкий словарь, и переводы некоторых песен на русский язык, с примечаниями.

В непродолжительном времени издатель "Словацких песен" г. И. С. намерен подарить нас собранием малороссийских дум, по месту своего жительства в Украине. Г. И. С. этим изданием может больше удовлетворить ожиданию любителей народной словесности. Будем с нетерпением ожидать обещанного, желая издателю успеха. И. Р.

С. П. б., 19-го июня.

8 декабря.

Новые романы Фаддея Булгарина.

Под сим заглавием выйдут в свет, в течение 1833 года, четыре тома, которые будут заключать в себе следующее:

1. Мазепа, исторический роман, в двух томах. Завязка сего романа помещена в эпоху знаменитой борьбы Петра Великого с Карлом XII. - Автор, не распространяясь в описании исторических событий, вводит их тогда только, когда они нужны для изображения характера исторических лиц, действующих в романе, и для поддержания вымышленной завязки, основанной на нравах того времени. Исторические события, входящие в состав романа, суть: замысел гнусной измены, коварное пленение храброго вождя Заднепровской вольницы Семена Палея, Полтавский бой, бегство Мазепы с Карлом XII в Бендеры, смерть изменника. - Нравоописательная часть романа содержит в себе очерки из тогдашнего быта русских, малороссиян, поляков и Заднепровской вольницы. - Заря образованности России, смешение дикости с просвещением в Малороссии, удальство Палеевых наездников и буйство страстей во время междоусобий в Польше представляют занимательную картину отдельно и в связи с романтическою завязкою.

Нравственная цель романа обнаруживается сама собою. - Читатель увидит, какая ужасная казнь постигает клятвопреступников и изменников, даже избегнувших кары закона; как хитрейшие замыслы коварства сокрушаются от одного прикосновения истины, и удостоверится, что отечество спасается в бедствиях только взаимною любовью и доверенностью царя и народа, верою и верностью к престолу.

1833.

24. Федюша Мотовильский. Украинский роман. Сочинение Ивана Кулжинского. - М. в Универс. типогр., 1833. (в 16-ю д. л. 135 стр.)

Роман не роман, а повесть довольно хорошо рассказанная и местами занимательная, хотя содержание ее уже слишком просто. Федюша родился от мелкопоместных дворян, или панков, в Малороссии, учился сперва у дьячка, а после в губернской гимназии, откуда выжили его соквартирники семинаристы. Потом записан был в поветовый суд, отличился в одной шалости, и за это полюбился поветовому судье, который взял его к себе в дом. Там Федюшка влюбился в старшую из своих учениц, 14-ти летнюю Сашу, и ей был по сердцу. Но завистливая сестра ее, возрастная дева, подстерегла их невинные поцелуи, и наговорила матери своей на неопытных и неосторожных любовников. Саше досталось, а Мотовильскому отдано грозное приказание, тотчас убираться из судейского дома. Федюша пошел с печалью в родимое свое село; на пути завернул в корчму одного местечка, где находились тогда уланы-вербовщики. Из любви к Саше он вздумал сделаться военным, дослужиться до чинов, и тогда беспрепятственно искать руки ее. Вздумано и сделано. Родители пожурили его, но дали свое благословение и снабдили его документами - и вот Федюша - юнкер уланского полка. Наступила война 1812 года: молодой Мотовильский, уже офицер, встретился под Замостьем с бывшим своим начальником, поветовым судьею Розявой, а теперь командиром одного казачьего полка из числа малороссийского ополчения. Скоро они снова скрепили старое свое знакомство. Мотовильский перешел в адъютанты к прежнему своему покровителю; вместе служили они до окончания войны 1815 года, вместе возвратились с полком на родину; Мотовильский женился на Саше, и, как говорится в сказках, стал жить да поживать, да добра наживать.

Завязка не хитра; но многие подробности забавны и правдоподобны, и некоторые черты малороссийских нравов и обычаев схвачены удачно и верно. Слог и язык, за исключением некоторых не слишком тяжких грехов, были бы хороши и правильны. Но и в сих грехах, кои должно более отнести на счет провинциализма, или украинизма авторского, критика готова дать разрешение сочинителю, и не хочет ставить ему в суд и осуждение таких слов, как лохматые, вм. косматые (стр. 35), или таких фраз, каковы следующие: "как увидел это Федюша, да как зарыдает! .. А Кузьма Иванович, как ни силился удержаться от слез, как заплачет и сам, смотря на Федюшу!.. Увы! как тягостна всякая разлука" (стр. 41-42). Впрочем, малороссийские вставки написаны языком, совершенно правильным. П. Б-ский.

29. Богдан Хмельницкий. Поэма в шести песнях. С. П. б. в тип. Экспедиции заготовления государственных бумаг; в 16 д. л. VI и 121 стр.

(Статья сообщенная.)

Сообразно ли с законами общежития и с щекотливостью самолюбия нашего - высказывать все недостатки, и описывать все достоинства человека, вводимого нами в общество? - Не ужаснула ли бы эта церемония самого терпеливого китайца? Нельзя даже определить, кто в этом случае, из трех лиц, страдал бы более: стесненный ли представитель, мученик ли рекомендуемый, или истязуемый хозяин? - Нет! Европейцы великие психологи в сем случае. Этот обряд у них слишком расчетливо определен, и прекрасно! За нового члена в образованном обществе - порука представляется, - а там сближайся с ним, кто хочет, разбирая его мелочные слабости и недостатки, или постигая добрые качества, неприметные с первого взгляда.

Это не раз приходило мне на мысль, когда подслушивал я неистощимые упреки педантов-журналов "Северной пчеле", за ее неполные, неудовлетворительные рецензии, и признаюсь, всегда досадовал, что строгие проповедники не умеют различить обязанности библиографов журнального и газетного. Правда, - глубокая, проницательная, зрелая критика - у нас необходима; но она должна быть своевременною и уместною; должна появляться тогда, когда достойное дельного разбора творение блеснет уже в зените нашем; когда разочарованный читатель, зная одно и другое, будет в состоянии оценить судью и подсудимого. Давать такой отчет публике обязаны журналы; но они должны выводить на сцену лица не рекомендуемые, а уже знакомые многим. - Газетный же наблюдатель заключен в границах гораздо теснейших. Мало одной деятельности, беспристрастия, проницательности и беспрерывного следования за новыми явлениями: - он должен постигнуть искусство молчать - более, чем науку обо всем говорить. Не щадя творений, он должен щадить своих читателей. Ему нельзя забывать, что любопытство, в большей или меньшей степени, есть слабость общая и не всегда легко удовлетворяемая; что кроме статьи, в которой излагается его суждение - обязан он доставить публике удовольствие и теми предметами, которые рассмотрел он сам и признал не недостойными внимания общего. Словом: слегка замечая недостатки и красоты, он не в праве, без нужды, вдаваться в подробности, и этим самым вырывать из рук читателей книги, которые, часто по собственному его сознанию, многим могут принесть несколько часов истинного наслаждения. Так я думаю о быстрой газетной критике, на произведения, сколь-нибудь дельные. Молчание и острый лаконизм, против явлений печатного вздора, есть благороднейшее и действительнейшее средство - употребляемое опытными Аристархами.

Мне кажется, что это короткое предисловие здесь гораздо приличнее, чем подробное изложение содержания вновь вышедшей поэмы "Богдан Хмельницкий"; - тем более, что она стоит внимания читателей, и дает неизвестному автору не последнее место на малолюдном Парнасе нашем.

Образцы прекрасных и сильных стихов, из которых состоит вся поэма, я приведу после, в подкрепление справедливости моего об ней суждения; а теперь, не касаясь личности, и избегая всех жалких сарказмов и ироний, скажу автору напрямик несколько истин, которые, может быть, найдет он и в других журналах.

Хотя интерес поэмы очень искусно выдержан от начала до последнего даже стиха, но, по соображении с историею Малороссии, всяк убедится, что романическая основа сего произведения отнюдь не соглашена с преданиями; и если бы достоверность предания о слабостях воспетого героя менее противна была хорошему вкусу и требованиям эстетики, то отступление от истории обвинило бы автора без оправдания. Но поэма не история, и в ней приличнее прекрасная ложь, нежели отвратительная истина. Видно, что Хмельницкий вылит из души, чувствовавшей все бедствия, претерпенные Украиной до присоединения к России; видно, по характерным описаниям лиц и страны, что автор - природный малороссиянин, но приметно также и то, что в конце первой песни он подражал прозаической поэме Ф. Н. Глинки ("Зиновий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия"), отработанной по образцу повестей Флориана. - Это подражание, хотя и далекое, и гораздо высшее своего подлинника, ввело нашего поэта в маленькую ошибку: заставило вывести на сцену героя Малороссии слишком рано и довести Богдана до блистательнейшей эпохи собственной его жизни, а не до славного времени воскресения целого края. Правда, что и целью автора было воспеть только Хмельницкого, но по прочтении поэмы не только приходят на память Озерова Донской и Корнелев Сид, - приходят на ум еще ряд прекрасных и великих дел знаменитого гетмана. Это подражание, говорю я, сделало то, что поэт воспел в поэме только Зиновия, а Богдана и Малороссию - уже в эпилоге.

В частностях встречаются также погрешности; но чтобы преждевременно не развязать узла поэмы, я умолчу об них. Всего более в 5-й песне, изобилующей впрочем превосходными местами, автор является слабым, или как будто скупым в изображении сражений. Это картины ужаса, виденные им в театре, а не на деле. В общих и частных описаниях битв нет блистательных, разноцветных красок очаровательного узника Феррары. Кажется, что Тасс делал свои очерки кровью, а наш поэт - слезами. Притом надобно заметить, что хотя редко, но попадаются вводные речи среди самых завлекательных и плавных описаний, а такие возгласы часто нестерпимы для восторженного читателя. Относительно кисти автора, можно сказать, что он подарил нас многими прелестными картинами во всех родах, но не представил ни одного портрета резкими чертами. Физиономии его лиц, как и во всех почти наших поэмах, закрыты прозрачным флером; в них не прочтете вы ни борьбы страстей, ни изменения чувств. Однако же приметно, что певец Богдана гораздо совершеннее знает сердца людей, нежели их наружность. Чувствительный человек с возвышенною душою много найдет приятного в сей поэме; но портретный живописец не будет ею доволен.

Такое заключение сделал я для себя по прочтении Б. Хмельницкого, и может быть, сам поэт согласится со мною. Теперь же, для любителей чтения, выписываю из поэмы несколько хороших мест, не относящихся к ее содержанию.

28 февраля.

В беседе загадочного крымца с горемыкою-казаком исторически верно представлено состояние Малороссии в 1646 году.

После воспоминания крымца о блаженных днях, проведенных им в Украине, заключающегося сими стихами:

Тогда-то красная весна
Была сынам Чигирина
Веселый праздник: горожанка
Сзовет, бывало, всех подруг,
Мелькнет на улице, и вдруг
Несется звонкая веснянка
Бывало, летним вечерком,
Глядишь: уже за воротами,
С челом, обвитым васильками,
Сидит казачка. За леском
Знакомый голос раздается;
Казак идет, казак идет,
И на плече косу несет,
У черноокой сердце бьется..
К нему стрелой летит она,
С ним обнялась, поцеловалась,
И вот, к орлу, любви полна,
Младая горлица прижалась.

Казак описывает бедствия Малороссии так:

Но с той поры, как гордый лях
Поработил наш край родимый,
Казак, тиранами гонимый,
В печальном сердце носит страх,
Бедняк идет без песен с поля,
Его казачка уж не ждет;
Невзгода, общая неволя
И сердцу воли не дает.
.. (Украинцы) просили
У Владислава прав своих,
Но короля не умолили;
В палатах царских - много злых,
Они - виною бед великих;
Чрез них - под бременем работ
Здесь все живут, кровавый пот,
Как дождь, кропит поля владык их (*).
Года текут, за ними вслед
Другие новые приходят;
Но что ж? .. те не уводят бед,
А эти счастья не приводят.
И вот, и это год приспел;
Мы все орали, да орали,
И хлеб последний доедали;
Вот лето... колос пожелтел;
Гонимые пошли на жнивы;
Но думаешь на свой удел
Серпами обобрали нивы?
Нет, нет! и стон, и вопль вотще,
Для пищи нам досель еще
Наш серп не ратовал на ниве;
Мы, наши семьи - тени вживе;
И гладом мучимых сармат
Вдобавок бременит налогом,
И злой отступник униат
Раздорит православных с Богом.
Слабейший - падает пред злым,
Бежит на Запорожье - прыткой,
А тот, кто тверд, неустрашим -
Кончает жизнь свою под пыткой.
Сарматских ратников толпы
В Украйне нравы развращают,
И униатские попы
Благочестивых проклинают;
И лях впрягает казаков,
Возить по селах сих попов.
Везде горят казачьи хаты;
Святой наш, велелепный храм,
Поля и реки - все жидам
На откуп отдают сарматы.
Из риз, губители Христа
Шьют женам, детям одеянье,
И образ дивного креста
Уже обречен на поруганье.
Жид продает пасхальный хлеб,
В час освященья в храм вбегает,
И часто совершенье треб
Он с богохульством прерывает.
Но все ли это? Край родной!
Кто бедствия твои исчислит?
А твой тиран, губитель твой
О прекращеньи их не мыслит..
Нет боле гетманов твоих!
Все сгибло: и права, и слава!

В 1-й песне также удачно нарисована картина Чигирина и его окрестностей, во время владычества поляков над Малороссиею:

На темной синеве небес
Явился месяц, вдруг исчез,
Явился вновь, и грустным оком
Глядит, прекрасный неба сын,
На угнетенный Чигирин,
Гонимый ляхами и роком.
Вдали колышется Ирклей,
Как бы младенец в колыбели,
И в ясном зеркале зыбей
Рисуются густые ели.
За речкой - холм. Как меж рабов
На троне царь - на холме зрится
Гнездо бестрепетных врагов,
Меж хат огромный замок; мнится,
Что ненасытный, мрачный ад,
Отторгнув часть своих палат,
Взвалил ее на землю. С ревом -
Медведь, лежащий у ворот,
Железа ржавыя грызет;
Унылым медленным напевом
Дает товарищу ответ
Усталый страж; в руках с сетями,
Вдоль чуть лиющейся реки,
Плывут на челнах рыбаки,
И по дороге за возами
Идут из Крыма чумаки.
При свете месяца, неволей
Из хаты изгнанный казак
За плугом ходит в чистом поле;
Вот доорал. "Упейся, враг!"
Сказал он, тяжело вздыхая.
Его погоныч молодой,
Тихонько песню напевая,
Погнал волов на водопой;
А сам оратай, в час досуга,
На сон молитву сотворил,
С печали трубку закурил,
И лег на сене возле плуга.

1 марта.

Жалею, что должен коснуться содержания поэмы, выписывая из 2-й песни стихи, в которых сочинитель просто, но живо представил пламенную любовь наших дедов (я сам малороссиянин) к спасителю Малороссии:

Бьет час, и мудрый старшина
На сходку братьев созывает.
Сошлись ... настала тишина ...
И старец с горестью вещает:
"Друзья! Хмельницкий наш в цепях.
Толпа тиранов ляхов рада,
Что храбрый у нее в руках.
Что скажет вольная громада?"
- Убить Чаплицкого, убить,
Хмельницкого освободить!
Раздались голоса: - "доколе
Он будет мучиться в неволе?"
"Друзья" - прервал их старец: "нам
Себя от рабства не избавить,
И сим восстаньем казакам
Себя лишь можно обесславить..
Хотя для родины святой
Еще в нас силы не ослабли,
И наши пики, наши сабли
Знакомы с вражьей головой;
Но нас немного, а сарматы
К нам налетят как саранча;
Погубят жен, разрушат хаты,
Блеснет секира палача..
Тогда, тогда, что будет с нами?
И что ждет старцев, жен, детей?"
- Казак! нас страшной речью сей
Не примирить тебе с врагами!
Все пасть готовы.. но убить
Чаплицого, и нашей кровью,
И кровью жен, детей - купить
Свободу храброму Зиновью!

Я долго жил на берегах Днепра, наслаждался пленительными картинами их, и видел нередко грозную борьбу волн с бурными ветрами; однако описание в поэме, 7-го, славного днепровского порога показалось мне преувеличенным. Но раскрыв Лерберга, я уверился, что певец Хмельницкого был очень осторожен в описаниях местностей, измененных разрушительным временем и усилиями человека. - Далее, в 4-й песне, сочинитель так представляет Никитин Рог, центр Запорожской Сечи:

... удалым там приволье,
Там жизнь кипит, там ей раздолье,
Там каждый житель молодец,
Переселенец иль беглец;
Там казаки не знали рабства
Еще дотоль; и кошевой
Был только в битвах их главой,
В дни мира жил по праву братства.
Вотще татарин посягал
На их завидную свободу,
Вотще мутил ладьями воду
Широкого Днепра - грудь скал
Бег хищника остановляла;
Казак в неверного стрелял,
И Сичь победу пировала.
Вотще и лях дерзал простерть
На Запорожье руку власти.
"Снесем все горе, все напасти.
Пойдем с веселием на смерть,"
Гремела вольница: "все в божьей
Всесильной воле: честь и срам;
Но ни татарам, ни ляхам,
Не пановать на Запорожье!"
И битвы шли своей чредой.
Как при Дашковиче, и ныне,
Казак был страшною грозой
Станам соседним и чужбине:
Стамбул, Очаков, Варна, Крым,
Пред запорожцами дрожали,
Когда они мушкетный дым
С свинцом к им в гости посылали.

Обряд смены старого и избрания запорожцами нового кошевого атамана я сличал с историею и драгоценною выпискою Федора Туманского, помещенною в 5-й книжке первой части "Российского магазина", издаванного им в 1792 году, и должен сознаться, что обряд сей в поэме описан пером и строгого историка, и душевного поэта.

Прехожу молчанием немного слабых и много прекраснейших мест 5-й песни, но должен остановиться на торжественном молебствии казаков перед начатием решительного боя. Ночь - войско собралось - бледный месяц освещает шумящие знамена, и

На холме пред отважной ратью,
Покрытый бархатом налой ...
... там венчанный сединой,
Душ пастырь молится распятью.
Вот он колени преклонил,
И казаки поверглись долу,
И старец громко возгласил
Молитву к вышнему престолу:
"Услыши, Боже, глас рабов,
Тебе молящихся с слезами!
Будь всюду спутник и покров
Грядущим днесь на бой с врагами!
Благослови их все пути,
Да совершат свой подвиг трудный;
И, милосердый, отпусти
Душам их все грехи в день судный!
Помилуй, Господи, всех нас!
Продли, по благости, дни наши,
И не лиши нас в страшный час
Небесного спасенья чаши!
О Боже! молим: прекрати
Наш плач и тяжкое страданье;
И нам, смиренным, возврати
Сердец святое достоянье!
Тебя душою чтя, любя,
Тебе мы славу воссылаем;
И на единого Тебя,
Как на отца, мы уповаем!

Шестая песнь, так же как и третья, относится прямо к содержанию поэмы, и потому из нее нельзя ничего представить на суд читателей. Впрочем, если бы выписывать из поэмы все хорошее, то мне бы должно было переписать по крайней мере 19 двадцатых долей ее, а перепечатывают чужое очень немногие из наших журналистов. Вообще можно сказать, что поэма "Богдан Хмельницкий" есть явление замечательное в нашей литературе, и драгоценный подарок для грамотных малороссиян. Может быть, певец Хмельницкого найдет себе таких же мудрых судей, каким был последний издатель "Вестника Европы" к произведениям А. С. Пушкина: - но это не уменьшит достоинства его поэмы, не уменьшит моей искренней благодарности за те приятные часы, которые я провел при двукратном чтении Хмельницкого. - Виноват! - Чуть было не забыл соблюсти обыкновенную форму: - Поэма сия напечатана четко, красиво, исправно и на прекрасной бумаге. В. Минский.

1 июня.

84. Наливайко, или времена бедствий Малороссии. Исторический роман XVI века. Соч. П. Голоты. Москва, в Универс. тип., 1833. Часть І-я - 100 стр., ІІ-я - 96 стр., ІІІ-я - 99 стр., IV-я - 116 стр.

Эпоха, из которой заимствованы происшествия, составляющие основу сего романа, и действующие лица оного, чрезвычайно занимательны и достойны пера писателя первостепенного; они способны одушевить романиста и внушить произведение отличное, между тем, как роман г-на Голоты может скорее назваться опытом романа. Главное содержание оного составляют усилия поляков и иезуитов ввести в Малороссии Унию, употребляя для достижения сей цели всевозможные коварства, притеснения и насильственные средства; гонения, претерпеваемые малороссиянами за веру, и старания героя Наливайки защитить родину и спасти православие; с сим содержанием связаны происшествия, касающиеся до семейства Наливайки, происки греческого монаха Никифора, хитрого и пронырливого, посевающего всюду раздор и добивающегося патриаршего достоинства, тиранства Врубеля, и пр. План романа, кажется, довольно хорош, и ход происшествий ясен, не запутан, но как-то не связен; читая роман, во многих местах чувствуешь, что чего-то не достает: можно остаться довольным сочинением романа, но обработание, выполнение плана неудовлетворительно. Особенно можно пожаловаться на слог, который портит весьма многое. Есть в сем романе места прекрасные, но плохой слог много отнимает у них достоинства. Особенно терпит от этого сам герой романа, Наливайко: высокие мысли и выражения пламенного чувства любви к отечеству, преданности вере отцев, влагаемые автором в уста его, как будто не согласуются со словами. Справедливо, что le style fait l'homme. Что касается до характеров действующих лиц, то в сем отношении автору не предстояло труда творить их, ибо они начертаны историею; надобно было только согласоваться с оною, и уметь выдержать, в чем сочинитель успел довольно удачно. Наливайко с начало до конца мыслит и действует как истинный сын отечества, и за веру не щадит себя самого; он кончает жизнь тиранскою казнью, изобретенною бесчеловечным Жолкевским. Шурин его, Лобода, умеет только драться с неприятелем, петь и пить: рассуждать не его дело, он в это и не мешается. Грек Никифор, хитрый, умеющий выпутываться из очевидной опасности, жертвует всем для цели своей, личной выгоды, обманывает обе стороны, и поляков, и Наливайку, смотря по тому, какую пользу надеется извлечь из своих происков; но он сам запутывается в собственных сетях, и не пожинает плода трудов своих. Иезуит Поссевин изображен таким, каким он был действительно: ревностным приверженцем папской власти, умным - но грек перехитрил его. Замечательное лицо Дундук, карлик, прислужник Поссевина, бывший киевский бурсак, из преданности к вере вступивший в услужение к врагу оной, чтобы скрытно наблюдать за ним и тем успешнее действовать в пользу своих единоверцев; он также погибает в стане поляков, жертвою своего усердия. Изверг Врубель, гнусный сластолюбец, утопающий в разврате, бесчеловечный притеснитель казаков, изображен яркими красками. Дочь Наливайки, Марианна, также сильно возбуждает участие читателя. Для нас занимательны разбросанные в романе подробности о нравах и обычаях малороссиян; а малороссияне с умилением прочитают столь известную им песню:

Ой беда чайци,
Чайци небози, и пр.

Н. Ю.

11 ноября.

147. Рассказы прадеда, картины нравов, обычаев и домашнего быта малороссов. Книжка первая. С. П. б. 1833, в типогр. Императорской академии наук, в 16 д. л. 216 стр.

В этой первой книжке (видно, будет и вторая) заключаются две повести: "Иван Подкова" и "Семейство Кулябки". В той и другой описываются нравы Малороссии. Прекрасно! Но зачем терзать читателя таким площадным безвкусным изложением и грубыми выходками? Неужели автор думал подражать автору "Вечеров на хуторе близ Диканьки"? Рассказы Пасичника могут быть читаемы всяким и с удовольствием; скажу даже, могут быть читаемы дамами, которые все от них в восхищении; но у автора "Рассказов прадеда" местами встречаешь такие выражения, такие картины, такой язык, особенно в первой повести, что нельзя их даже и выписывать: "Северную пчелу" читают дамы. Впрочем автор в предисловии говорит: "Желание короче познакомить своих соотечественников с цветущим Малороссийским краем, в котором я сам родился и воспитан, побудило меня начертать в повестях нравы, обычаи и домашний быт украинцев. Почту себя счастливейшим (кого?), если сколько-нибудь достигну своей цели." - Поздравляем сочинителя с сим счастьем, ибо многие природные малороссияне, в особенности пожилые люди, действительно узнают в "Рассказах прадеда" Малороссию былых времен. Желательно видеть поболее книг, где бы описывались нравы, обычаи, образ жизни различных, населяющих Россию племен, столь мало нам известных; каждое явление на сем поприще приятно, лишь бы оное не было затемнено грубостью и цинизмом изложения, которые никому нравиться не могут.

13 декабря.

Смесь.

Славянская литература обогатилась в последнее время многими значительными произведениями. Францисканский монах Катаневич перевел Вулгату на иллирийское наречие, и издал в шести томах вместе с латинским текстом. Гранский декан Палкович издал оную на словацком наречии, в двух томах. Ученый Шафарик, уже известный своею Историею Славянского языка и Литературы всех наречий оного, напечатал в Офене Зерна сербского чтения, в коих доказывает, что нынешний сербский язык, почитаемый знатоками церковного языка испорченным простонародным наречием, по формам своим столь же древнего происхождения, как и самый церковный язык. Известный Вук Степанович, коего Сербские народные песни возбудили удивление не только во всей Европе, но даже в Америке, издал в Вене четвертую часть собрания, которая не уступает предыдущим в пиитической занимательности. В одной из сих прекрасных песен, о слепой нищей, заключается миф о происхождении огромного Платтенского озера в Венгрии. Особенного внимания достойны вышедшие в Львове в нынешнем году Польские и Русские песни народные в Галиции, положенные на музыку Липинским; из всех прежних собраний, эти песни наиболее достойны стоять наряду с Сербскими. Собиратель оных, г-н Олеско, сведущий в литературе всех языков образованной Европы, не уступает г-ну. Вуку в точности и любви к своему предмету. Сербское собрание содержит в одной части лирические (женские) песни, а в трех прочих эпические (мужские), из коих большая часть состоят из трех и четырех сот стихов, самая же длинная из 1227 стихов; между тем, как в собрании Олеско, из 516 страниц, только 40 заняты небольшими мужскими (казацкими) песнями, а остальные посвящены прелестнейшим и разнообразнейшим женским песням. Как польские, так и малороссийские песни напечатаны латинскими буквами.

1834.

1 февраля.

9. Мазепа. Сочинения Фаддея Булгарина. Две части. С. П. б. 1834, в 12 д. в тип. вдовы Плюшар с сыном, в 1-й ч. 308, во 2-й 451 стр.

Автор сего романа имел целью представить, в какую бездну зол и страданий низвергается человек, поправший в сердце своем заповеди божии и законы отечества, жертвовавший всем удовлетворению буйных страстей своих, и посягнувший на измену своему государю.

Судить об исполнении сей мысли, о развитии ее под мантиею романтизма - предоставляем читателям. Литераторы, занимающиеся и сочинением книг, и изданием журналов, дорого платят за привилегию судить о других писателях; сами они лишаются правого суда в повременных изданиях: в собственных своих журналах печатать хвалы своим сочинениям, если не невозможно (что доказано некоторыми новыми примерами), то очень щекотливо. Разумеется, что товарищ не станет бранить товарища, но сим лишается он и права прямо хвалить его. Исключение из сего правила позволяется, по нашему мнению, только при возражении на явно несправедливые и оскорбительные суждения других. - Прочие журналисты состоят к автору-журналисту редко в благосклонных, а тем менее в дружеских отношениях. До хвалы ли тут? До справедливости ли? Итак, повторяем: суд и расправа в делах о сочинениях журналистов подлежат высшей инстанции - читающей публике. Мы уверены, что она благосклонно примет новое произведение писателя, который, по общему суждению наших литераторов, пробил новую тропу в русской словесности, показал возможность писать по-русски романы, и повлек за собою последователей, из коих некоторые приобрели ныне отличное себе имя, а без примера своего предшественника и совместника, вероятно, сокрыли бы свой талант под спудом. - О способе изложения и языке сего нового романа Ф. В. Булгарина, читатели "Северной пчелы" могут судить по отрывкам, помещенным из него в сей газете.

23 марта.

43. Запорожская старина. Часть первая, состоящая из двух книжек. Харьков, 1833, в Университетской типографии, в 8; в 1-й книжке 132, во 2-й 140 стран. (*)

В сих книжках заключаются: 1) Песни и думы о лицах и событиях Малороссии до Богдана Хмельницкого, и 2) Сказания летописцев и предания о лицах и событиях, бывших в Украине и Запорожье до смерти Стефана Батория.

Издатель сих любопытных сведений о самом поэтическом крае Российской империи, в самую поэтическую его эпоху, говорит в предисловии к первой книжке: "Издавая в свет мое собрание запорожских песен и дум, я имею в виду оказать услугу, хотя и маловажную, не одним любителям народной поэзии, но преимущественно любопытствующим знать старину запорожскую, - быт, нравы, обычаи, подвиги этого народа воинов, который своею храбростью и смелостью, своим влиянием на весь юго-восток Европы и даже Малую Азию, особенно в XVII столетии, своим странным составом, и образом жизни, и характером, будучи отличен от всего, его окружавшего, заслужил место в памяти потомства. Летописи украинские повествуют только о подвигах сего народа, касаясь очень редко внутренней жизни его, и самые даже подвиги описывают иногда кратко, иногда неверно, сбивчиво, часто противореча одна другой. Еще менее заслуживают внимания летописи польские; еще менее - летописи молдавские; наконец русские летописи почти ничего не говорят о запорожцах. Эта бедность истории запорожцев в источниках письменных заставляет наблюдателя искать других источников, - и он находит для своих исследований богатый, неисчерпаемый рудник в преданиях народных.

Сии предания сохраняются в памяти бандуристов, потомков тех бандуристов, кои, подобно скальдам Скандинавии, сопровождали храбрых вольников запорожских во все их походы, подобно скальдам, возбуждали их к битве своими песнями, подобно скальдам, сохраняли для потомства в песнях и думах своих подвиги храбрых,

Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.

И доселе на Украине есть как бы особенный цех стариков, кои, то под названием и ремеслов нищих, то под названием и ремеслом музыкантов, бродят из села в село, и тешат народ своею игрою на бандуре, своими печальными напевами песен и дум старинных, своими рассказами про былое.

В памяти сих стариков живет старина запорожская, и в сем отношении сии старики важнее всяких летописей. Хотя предания о старине, ими рассказываемые, и подлежат строгой критике, но тем не менее почти необходимы для всякого, кто желает знать историю запорожцев и даже остальной Украины. Что касается до событий, до внешней истории народа, как называют немцы, то в сих преданиях могут быть ошибки в мелочах, - в именах собственных, в последовательности происшествий. Этого рода предания поверить можно летописями, еще лучше сверять их между собою, ибо ни ложь, ни ошибка не может быть общею: один бандурист скажет так, другой иначе, критика поможет отличить истину от вымысла. Другой род преданий бандуристов - о быте, нравах, обычаях запорожцев, т. е. обо всем, что касается внутренней истории. Эти предания решительно драгоценны, ибо единственны в своем роде и по содержанию, и по обширности. - Главная отрасль преданий бандуристов того и другого рода суть песни и думы.

И кто может слушать без соучастия эти песни и думы, в которых старина запорожская отразилась такими верными, живописными очерками, - старина, исполненная жизни хотя и грубой, но величественной, поэтической!

Думы и песни запорожские, будучи любопытны для всякого литератора-беллетриста, важны для историка и этнографа. Подчиненные музыке, будучи вытверживаемы слово в слово, или почти так, они подлежали меньшему влиянию времени, правильнее сохранили свое содержание, и, кроме своего содержания, любопытны, как произведения народные, носящие на себе отпечаток вкуса, мнений, наклонностей народа: они суть памятники не только о старине, но и старины. Рассматривая песни и думы запорожские со стороны их народности, находим, что многие из них очень древни, что доказывает и образ повествования, и язык.

Песни и думы сии, по предмету, можно разделить вообще на два рода: первый род заключает в себе песни и думы собственно исторические, т. е. имеющие предметом повествование о событиях и лицах исторических; второй род можно назвать этнографическим: он заключает в себе песни походные, разгульные, исторические, - думы нравоучительные, религиозные, и пр. Первый род важен преимущественно для внешней истории запорожцев, второй для истории внутренней. Сие разделение употребил я и в настоящем издании. Сие первое собрание заключает в себе песни и думы об исторических лицах и событиях до Богдана Хмельницкого."

Вторая книжка заключает в себе примечания к первой книжке "Запорожской старины".

Кто из любителей бытий и преданий отечественных не поблагодарит почтенного издателя за сей труд, добросовестный и усердный!

(*) Все сочинение "Запорожская старина" будет состоять из четырех частей, или 29 книжек. Содержание их следующее:

Часть 1-я. Песни, думы, сказания летописцев и предания о событиях до Богдана Хмельницкого. - №1. Песни и думы. №2. Сказания летописцев и предания о лицах и событиях до смерти Батория. №3. Сказания о трех первых восстаниях казаков и всей Украины против Польши.

Часть 2-я. Песни и думы, сказания летописцев и предания о лицах и событиях до переселения запорожцев в Черноморье. - №1. Песни и думы. №2 и №3. Подробное обозрение происшествий на Украине и в Запорожье от гетманства Богдана Хмельницкого до переселения запорожцев в Черноморье.

Часть 3-я. Песни и думы запорожские не исторического содержания. №1. Песни и думы. №2 и №3. Примечания.

Часть 4-я. Дополнения к первым трем частям, с приложением литературных прибавлений.

Подписная цена полному изданию тридцать, а с пересылкою тридцать пять руб. асс. За каждую из трех первых частей отдельно с принадлежащими к оной № дополнений десять руб. ассигнациями.

Издание сие можно выписывать от библиотекаря Публичной харьковской библиотеки, Измаила Ивановича Срезневского, а также чрез магазин Сосе в Харькове; чрез контору Московского телеграфа в Москве; чрез магазин Смирдина в С. Петербурге.

27 марта.

О новом издании "Украинских народных песен", профессора М. А. Максимовича.

В 1827 году я издал небольшой сборник "Малороссийских песен", с замечаниями и словарем, и имел удовольствие видеть полный успех оного. В течение семи лет, при содействии многих особ (коим обязан моею благодарностью), я продолжал начатое собрание, и значительно умножил оное, тем более, что для него я приобрел известное собрание Ходаковского, богатое песнями обрядными и особенно свадебными.

Теперь у меня число украинских песен, с вариантами и отрывками, простирается до 2½ тысячь. При таком множестве, сличая разные песни, находящиеся у меня иногда в пяти и более списках, я имею возможность усматривать ясно те изменения, какие произошли с ними от неправильного пения, частью от собственной поэзии певцов, и таким образом могу представить очень многие песни в исправнейшем и полнейшем виде.

Для нового издания "Украинских народных песен" я отобрал более тысячи номеров, оставляя прочие, как материал для дальнейшего продолжения моего труда. Издание сие я разделяю на 4 части:

1. Песни казацкие.

2. Песни любовные.

3. Песни гулливые.

4. Песни обрядные.

Первая часть поступает в печать, и может выйти в свет к июню месяцу. Она разделяется на три книги: в первой помещены украинские думы бандуристов, во второй песни былевые, или исторические, в третьей казацкие песни бытовые - войсковые, чумацкие, бурлацкие. В сей части помещается общее рассмотрение украинских песен и их языка (южно-русского); при каждой песне находятся пояснительные примечания; особый же словарь к собранию песен будет издан вместе с четвертою частью.

Голоса украинских песен, прекрасные не менее слов их, составляют у меня особое издание, к которому прилагается и особый текст. Я собрал уже более 120 народных напевов, кои положить на ноты для пения и фортепиано принял на себя труд А. А. Алябьев. Ноты для первой тетради уже выгравированы и она выйдет в непродолжительном времени.

Чувствуя живо красоту наших народных песен и их важность в настоящее время народности, находя, что ни у одного народа не была так богато развита поэзия народная, как у северных и южных руссов, и желая моим собранием сколько можно полнее и совершеннее открыть богатства поэзии украинской, прошу всех малороссиян принять участие в этом деле: ибо оно может совершиться только общим содействием; прошу всех, кто имеет случай, доставлять мне списки украинских песен в том самом виде, как они поются в народе, без перемен и пропусков, с пояснительными примечаниями, какие могут иногда случиться, а кто может, то и с напевом. Списывать песни лучше во время пенья, ибо певцы и певицы наши часто не умеют хорошо пересказывать того, что умеют вполне пропеть. Всякая песня, какого бы ни была содержания, для меня любопытна и пригодна, и будет принята с благодарностью; но особенное внимание желал бы я обратить на песни, принадлежащие к первой части, которая у меня весьма еще неполна (только 130 номеров); из гулливых песен я желал бы получить полные списки Горлицы, Метелицы и Журавля; в четвертой части у меня не довольно еще веснянок и троицких.

Если что будет получено мною еще до выпуска в свет сих четырех частей, то поместится в каждой из них по принадлежности: остальное же стану издавать прибавочными частями, пятою, шестою и т. д.

Удовлетворяя желанию многих малороссиян, я в нынешнем году напечатаю том "Малороссийских стихотворений", сочиненных разными лицами: Мазепою, Головатым, Сковородою и некоторыми нашими современниками.

Адресовать: мне, в Москве, в Университетской книжной лавке.

15 июня.

79. Guide du voyager en Crimée, orné de cartes, de plans, de vues et de vignettes, par C. H. Montandon. (Путеводитель по Крыму, с картами, планами, видами и виньетами, соч. г. Монтандона). Одесса, в Город. тип. 1834, в 8 д. л. 384 стр.

До сих пор не доставало путеводителя по Крыму, и путешественники с трудом получали самые простые и обыкновенные сведения, необходимые при путешествиях. Г. Монтандон, заметив этот недостаток, издал книгу, в которой обстоятельно и подробно описал весь Крым, в историческом, статистическом и географическом отношениях.

Сначала изложена история Крыма, извлеченная из Сестренцевича и Тунмана. За сим следует настоящая статистическая картина Крыма, подробная и верная, потому что автор пользовался пособием местного высшего начальства. Потом идет описание крымских татар, с которыми путешественник в Крыму должен иметь дело на каждом шагу. Наконец описаны все тракты, по коим любопытные должны следовать, ежели хотят видеть и знать Крым. В самом конце книги перепечатана из "Северного архива" статья о жидах караимах, помещен каталог известнейших сочинений о Крыме, небольшой татарский словарь и разговоры на татарском и французском языках. Издание украшено картинами, представляющими крымские виды и крымских татар, картою Крыма, рачительно составленною, и прекрасною почтовою картою мест от Одессы до Перекопа.

Издание очень красиво и так исправно, что делает честь Одесской городской типографии. Г. Монтандот занимается теперь новым сочинением о Крыме. Ждем его книги с нетерпением: судя по первому сочинению, можно заключить, что и второе будет не менее любопытно. Теперь он описал только местность; во втором сочинении он опишет нравы, обычаи, образ жизни в Крыму. Наперед предсказываем ему блистательный успех, однако ж с условием: надо приложить при втором труде то же рачение и трудолюбие, какие видны в первом. Р.

7 августа.

112. Златые врата Ярославовы в Киеве, сооруженные в начале ХІ столетия, и открытые из земли в 1832 году, с точным видом и историческим описанием оных. Н. Самойлова. 1834. Москва. В тип. Института восточных языков, в 8 д. л. 19 стр.

Победив печенегов в 1037 году, Ярослав занялся украшением Киева, обвел его стенами, и главные врата, обитые вызолоченными листами, назвал златыми. Этот любопытный памятник древнего нашего зодчества отыскан в 1832 году любителем древностей г. Лохвицким, и, по воле государя императора, ныне сохраняется с величайшим тщанием.

Г-н Самойлов описал златые врата в историческом отношении, и приложил к сочинению своему план и фасад теперешнего их вида. Жаль, что исследование его загромождено кучею неидущих к делу подробностей, всем известных из Истории Карамзина.

Также, к чему эпиграф из Языкова:
Не лес завывает, не волны кипят,
Под сильным крылом непогоды;
То люди выходят из Кивских врат?
Этим эпиграфом изыскания г-на Самойлова не поясняются и даже не украшаются. Стихи хороши, но не в историческом исследовании древнего памятника: тут они не у места, кидаются в глаза и только без пользы умножают число лишних строк. Р.

10 августа.

115. Украинские народные песни, изданные Михаилом Максимовичем. Часть первая. Москва. В Университетской тип. 1834. В 8 д. л., ХІ стр. предисловия и 180 текста.

В 1827 году г. Максимович издал "Собрание малороссийских песен". С тех пор, в течение семи лет, он продолжал, с помощью других особ, начатое собрание, и оно теперь простирается уже до двух с половиною тысяч песен и отрывков, а со временем, вероятно, еще более увеличится, ибо предмет этот неистощим. При таком множестве песен, находящихся у почтенного их издателя в пяти и более списках, он имел возможность часто усматривать ясно те изменения, какие происходили с ними от неправильного пения, также от изобретательности самих певцов. Таким образом г. Максимович мог представить многие песни в исправнейшем виде.

Вышедшая ныне первая часть его нового собрания заключает в себе думы украинских бандуристов, этих скальдов Малой России, и песни собственно казацкие, выражающие казацкую жизнь, в ее отношении к общественному, историческому быту, и в отчуждении от быта семейного, домовитого. Первые из песен г. Максимович называет "былевыми", вторые - "бытовыми". - "Это надгробные памятники, говорит он, и вместе живые свидетели отжитой старины. Другие народы, в память важных происшествий своих, чеканят медали, по которым история часто разгадывает минувшее. События казацкой жизни отливались в звонкие песни, и потому они должны составить самую верную и вразумительную летопись для нового бытописателя Малороссии."

Первая книга этой части "Украинских песен" имеет два отдела: 1) Думы о временах казачества до униатских, числом три; 2) Думы о временах казачества, от восстания против Унии до смерти Богдана Хмельницкого, числом двенадцать. - Вторая книга содержит в себе песни казацкие былевые, и делится о временах до-униатских, песни от Унии до смерти Богдана; былевые песни о временах после Хмельницкого до конца Гетманщини (1764), и песни после Гетманщины: всего 50. - В третьей книге помещены песни казацкие бытовые, выражающие различные положения казацкого быта, преимущественно в четырех видах его: войсковом, бурлацком, чумацком и гайдамацком, - числом 51.

Как жаль, что большая часть русских не могут понимать украинских песен, полных неподдельного чувства и поэзии! Но мы не можем себе отказать в удовольствии выписать одну из войсковых песен.

Гомòн, гомòн по дуброве,
Туман поле покрывае,
Маты сына проганяе:
Пòди, сыну, геть од мене -
Нехай тебе турки вòзьмуть!
Мене мамо турки знають -
Мене кòньми наделяють!

Гомòн, гомòн по дуброве,
Туман поле покрывае,
Маты сына проганяе:
Пòди, сыну, геть од мене -
Нехай тебе орда возьме!
Мене, нене, орда знае -
Среблом, злотом наделяе!

Старша сестра коня веде,
А пòдстарша зброю несе,
А меньшая выпытуе:
Коли, брате, з вòйська прийдешь?
Вòзьми, сестро, пòску жменю,
Посей его на каменю,
Ходи к йому зòроньками,
Поливай его слезоньками:
Коли, сестро, пòсок зòйде -
Тоди брат твòй з вòйська прийде!

Гомòн, гомòн по дуброве,
Туман поле покрывае,
Маты сына призывае:
Вернысь, сынку, до-домоньку,
Змыю тобе головоньку!
Мене, нене, змыють дожчи,
А розчешуть густи терны,
А высушуть буйни ветры!

"Украинские песни" изданы очень тщательно. Видно, что г. Максимович - любитель и знаток народной своей поэзии, и занимался этим делом с любовью. - В начале книги помещены им замечания о правописании и словопроизношении; почти ко всем думам приложены пояснительные замечания, весьма любопытные и дельные, а к некоторым русский перевод. На всех словах он поставил ударения, а ко многим прибавил объяснение их. Сверх того общий словарь и грамматику малороссийского языка г. Максимович предполагает издать в особом прибавлении к сему собранию. - С нетерпением ожидаем появления других частей этой книги, а между тем спешим известить читателей, что голоса украинских песен, поэтические не менее слов их, составляют у него особое издание. - Первая тетрадь оного, содержащая 25 песен, положенных на ноты для пения и фортепиано А. А. Алябьевым, уже вышла в свет. Р. Р.

20 октября.

Малороссийские приказки. Г. Гребенки. 1834. С. П. бург, в тип. Н. Греча.

Сочинения г-на Гребенки отличаются от прочих, так называющихся малороссийских изданий сего рода, как то: повестей, поэм, приказок, - опрятностью слога и благородною манерою выражений; нет у него ни Поль-де-Коковских соблазнительных сцен, ни грязных картин во вкусе Теньера; он рассказывает басни свои просто, иногда даже весьма наивно и поэтически. Для примера выписываем две небольшие басни.

Сонце да хмары. (VII).

Ось сонечко зыйшло, и свитыть нам и грие,
И Божый мир, як макивка цвите,
На неби чыстому ген хмара бование.
Та хмара надулась и ричь таку гуде:
"Що вже мени се сонце надоило,
Чого воно так землю веселыть?
Хоч я насуплюся, воно таки блищыть.
Я полечу йому на зустрич смило,
Я здужаю його собою затемныть
Дывлюсь, и хмарами пивнеба замостыло,
На сонечко мов ничью налягло.
А сонце выще пидплыло
И хмары ти позолотыло.

Гай да сокыры. (XVII)

По гаю темному туга велыка ходыть,
Сокыры й топоры затиялы войну,
Гай хочуть сплюндровать и пущи вси пошкодыть
Война ся навела на дерево суму;
Дубы задумалысь, осыкы затремтилы,
И клен гнучкый, и вяз из лыха вныз нагнувсь,
Аж ось сокиры вже в гаю забрязкотилы,
И дуб найстаршый усмихнувсь.
"Не бийтесь!" вин гукнув - того я и жахався,
Як з топорыщами си нависни прыйдуть,
Аж деревянный рид жализа одцурався,
Без дерева воны сами нас да не втнуть
Ото-то було-б.. але нехай йому абыщо,
Якбы з сокырамы прыйшлы и топорыща,
Тогди-то був бы нам капут."
И справди, сколько тут сокыры не бряжчалы,
Ни дубчика, ни лыпкы не зтялы,
И тилько де-не-де що кору попысалы,
Да и додому з тым пишлы.

1 ноября.

166. Малороссийские повести, рассказываемые Грицьком Основьяненком. Книжка первая, с картинками. Москва, 1834, в тип. Института восточных языков, в 12 д. л. 380 стр.

Усилия воскресить малороссийский язык и создать малороссийскую литературу, усилия несбыточные и почти бесполезные, достойны всякого почтения. Котляревский, Гулак-Артемовский составили удачные опыты, но они не имели последствий, как и всякое действие, в начале своем лишнее или неосновательное.

Возможна ли теперь малороссийская литература? Посмотрите на Малороссию в теперешнем ее положении - и получите ответ отрицательный. Все, пищущие и читающие малороссияне отказались от родного языка; помещики, в домашнем быту, говорят не иначе как по-русски; одни только чумаки сохранили старинное свое наречие. Малороссийские паны и помещики отказались от национального костюма, оделись в Петерсовские фраки и сюртуки, в Циммермановские шляпы и фуражки; они хотят быть русскими, не хотят быть похожими на малороссиян "Монастырки". Они с радостью променяют свой Статут на наш Свод законов, и все потому, что в высших сословиях нет уже малороссийского духа; старина, прежний язык, прежние обычаи сохранились только в низшем классе народа, все прочее обрусело. К чему создавать литературу в таком народе, который утратил свою особенность, свою частную физиономию?

Повести г-на Основьяненки так хороши, так замысловаты, что нам жаль, что русские читатели лишены удовольствия посмеяться над ними. Если б автор написал их по-русски, то и малороссияне и русские могли бы читать их; но теперь москали лишены этого наслаждения. Жаль, очень жаль!

В изданной книжке содержатся три повести: "Салдацкий потрет, латинская побрехенька", "Маруся", "Мертвецкий Велыкдень". Но этим не кончатся труды автора: он намерен еще издать продолжение, ибо в конце книжки не поставлено конец.

В повестях г-на Основьяненки увидали мы новость: картинки, оттиснутые на цветной бумаге. Это придает изображениям особенную живость. Картинка, представляющая пьяницу на кладбище, в лунную ночь, напечатанная на желтой бумаге, производит прекрасный эффект: как будто луна действительно проливает свой томный свет на лысую голову пьяницы, на голые кости мертвецов.

Малороссияне, хорошо знающие свой народный язык, уверяют, что слог повестей заслуживает особенное внимание, что это не испорченное полу-русское слово, а чистое и верное малороссийское наречие.

Желательно, чтобы повести эти были переведены на русский язык. Нет сомнения, что перевод будет иметь замечательный успех. Не все русские знакомы с оригинальным малороссийским бытом, с непритворным малороссийским юмором, а повести г-на Основьяненки могут познакомить и с тем и с другим. М.

5 ноября.

168. Малороссийские пословицы и поговорки, собранные В. Н. С. Харьков, 1834, в Университетской тип., в 8 д. л. 34 стр.

Нельзя не поблагодарить издателя этой книжки! Все, что относится к познанию народа, его образа мыслей, наклонностей и пр., занимательно и дорого для наблюдателя, а пословицы не даром зовутся философиею народа. Выпишем несколько пословиц, по чему-либо достойных замечания.

Абы узда, а кинь буде. Богатому чорт диты колыше, а убогий и няньки не найде. Бог не без милости, казак не без щастя. Бог любыть праведныка, а чорт ябедныка. Вареныкы доведуть, що и хлиба не дадуть. Вик живи и вик вчысь, а умреш дурнем. Вродыла мама, що не прийма и яма. Глухый не вчуе, так выдума. Добри зубы, що кисиль идять. Дорогый як за денежку пистолет. Дай Боже нашому теляти, та вовка пийматы. Жывы за брата, а торгуйся за жыда. За бытого двох небытых дають, та ще и не беруть. Знайся кинь з конем, а вил з волом, а свиня об тын, колы ни с ким. Колы б свыни рогы, тоб усых поколола. Колы сын выгоня з хаты, на пич укладайся, колы ж зять стане ворчаты, то за двери хватайся. Лис изрубай, то таж борода. Не ила душа часныку, так и не буде воняты. Не будь ни солодкый, ни гиркый; будеш солодкый проглынуть, а гиркый проклянуть. Не на те казак пье, що е, а на те, що буде. Паны бьютця, а у мужикив чубы болять. Пишов по масло, та й в печи погасло. Справывся як кочерга. У хлиба ногы коротеньки, а як побижыть, то и довгымы не наженеш. Хоч голый та в пидвязках. Язык доводыть до Кыева, а часом и до кия. Як маеш кланятця лаптю, то луче поклонысь чоботу.

11 ноября.

Страшная свадьба.

(Посв. Кат. Сам. Я-кой.)

Годи жартовать з чортами!
Слова не полова!
Чи забув яка миж нами
С тобою умова?

В письми стоить - чытай смило!
На кагал бисовський
З начынкою душу й тило
Отпысав Твардовськый.

Артемовский-Гулак.

Почти на половине пути из Батурина в Короп, на том самом месте, где теперь лежит обширное село Рожественное с своею прекрасною церковью и великолепным домом богатого пана, - стояла, за Гетманщину, бедная казачья деревушка. Десятка два ярко выбеленных хат раскидано было в вишневых садах, а над большим шляхом ветхая каплица, с образом Богоматери, задумчиво стояла у глубокого колодца, который до сих пор славится в окрестности своею чистою, как слеза, водою. Со стороны Батурина деревушку опушал частый сосновый лес; далее тянулись топкие, непроходимые болота, до самых Новых Млинов.

Шагах в двадцати от колодца стояла хата, отличавшаяся от других своею физиономиею и величиною; по выкаченным у ворот бочкам, из которых одни лежали, растянувшись в грязи, и, кажется, храпели с похмелья, другие, став на дыбы, зевали на прохожих, и по множеству кругом хаты воловых возов, легко можно было догадаться, что это был шинок. Всяк, кто только ехал из Коропа в Батурин, либо из Батурина в Короп, непременно, хоть на минуту, останавливался у ворот шинкарки Евдохи, напоить коней и волов, выпить пол-кварты горылки или вишневки, и поглядеть шинкаркину дочку, красавицу - Галю. Все окрестные парубки с ума сходили от ясных очей Гали; об Евдохиной Гале говорили даже в Батурине, не только что в Конотопе.

Но больше всех ухаживал за Галею Грицко Кожух, сосед шинкарки. Хотя седина пробивалась уже в его черных усах, и несколько глубоких морщин бороздили его высокий лоб; однако он был еще не стар и мог бы прослыть гарным хлопцем, если б какая-то гробовая, страшная бледность не покрывала его лица; если б его впалые очи не сверкали так уныло, будто огоньки на кладбище. - В деревне казаки и казачки не любили Грицка, за то, что он гордился, как магнат, своим богатством, ходил всегда мрачен и уныл, и никогда ни с кем не молвил ласкового слова. Ни в один большой праздник, даже в Велик-День, его не видели в церкви Божией, и как бы выгодно не продал он в Коропе гречку, шерсть и кабанов, ни разу не было у него догадки спросить хоть пов-чвертки горилочки, и угостить крещеный народ. В деревушке он бывал, много, что раз, либо два, в тыждень, и в хате его жил наймит; сам же он забьется на хутор, что стоял в болоте, к Нехаевке, да и сидит там, один себе, словно сова в дупле.

В крещеном народе, между казаками, ходили про Грицка и его злотые недобрые толки; один думали, что он испорчен; другие полагали, и, кажется, не без причины, что Кожух просто знахарь, и сам портит людей и скот; что злотые пришли к нему не добром. Некоторые сказывали даже, что видели своими глазами, как большой огненный змей летает к нему по ночам на хутор, и носит деньги. Хлопцы, гоняя табун на ночлег в поле, не один раз примечали его на кладбище, между голубцами, а одна молодица видела на заре, как он, сидя в жите, делал закрутки.

Как же удивились добрые люди, когда узнали, что шинкарка Евдоха выдает свою Галю за Кожуха! Никто не хотел этому верить, а когда уверились, все стали говорить: Грицко, верно, сбил с пантелику старую Евдоху, а бедную Галю приворожил к себе каким-нибудь бесовским зельем.

Венчались они в недилю, в ближнем селе Отюше, и после венца все отправились, молодые и поезд, прямо на хутор к Грицку. Это было осенью: дождь лил как из ведра, и сосновый лес, чрез который ехало веселье, стонал и выл, словно упырь либо вовкулака, так, что у людей мороз ходил по жилам. - Но как только приехали на хутор к Грицку Кожуху и вошли в теплую, чистую и просторную хату, только что выбеленную; как только каждый казак вытянул добрые пол-чвертки вишневки, запеканки или рябиновки, а молодицы и девчата отведали варенухи и моченых в горилке вишень, - откуда ни взялись смехи, песни, сказки, присказки и разные балясы. - Не доставало только Хомы Головатого, слепого бандуриста, из Коропа. - Верно погода задержала Хому, говорили промеж себя казачки, - на ту пору дружка отлучался на час из хаты, и, воротившись, сказал молодому, что какой-то незнакомый казак стоит у дверей, и хочет с ним поговорить.

Никто, на своей памяти, не видал Кожуха таким веселым и забавным: он шутил и балагурил с молодою женою, лихо осушал чарки с парубками, а молодицам и дивчатам отпускал такие шутки, что те помирали со смеху. "Чорты б его батьку!" отвечал он на слова дружки, встал нехотя из-за стола и пошел к дверям; но в ту пору незнакомец вошел в хату: видно, ему стало холодно и надоело за дверьми. Грицко побледнел, как ручник, и затрясся весь, как будто в лихорадке.

"Здорово, пане Грицко!" молвил незнакомец холодно молодому: "в пору ли пришел?"

- Милости просим, отвечал Кожух, с кислою рожею.

Незнакомый казак, не дожидаясь другого приглашения, тотчас сел за стол, налил себе целую кварту венгеровки, и выпил одним духом, не поморщившись, как только мог бы это сделать какой-нибудь отчаянный гайдамак из шайки Палея. Потом он прескоро уплел целое жареное порося, со всем с костями, и опять запил квартою вишневки. - Все смотрели на него, выпуча глаза, и в хате стало так тихо, как на поминках. Наевшись и напившись досыта, незнакомец распоясал кожух, расстегнул свиту, запалил коротенькую люльку, которую достал из-за сапога, и преспокойно развалился на прилавке, как будто ему ни до кого и дела не было. - Повернув голову налево, он увидел, что Грицко Кожух стоит подле него ни жив, ни мертв.

- Эй, пане-брате, сказал он ему дружески: что ж ты не хвалишься мне своею молодою женою? В старые годы, ты знаешь, Грицко, я сам был не хуже другого, и не давал спуску молодицам и девчатам. Теперь не то время! У меня довольно другой работы.

Тут он посмотрел на него исподлобья.

Нехотя Грицко подвел бедную Галю к этому чудному человеку.

- Гарная дивчина! примолвил незнакомец, потрепав Галю по раскрасневшейся щечке: право гарная! У тебя славный вкус, Кожух! Жаль только, что в эту ночь...

Он досказал начатую речь на ухо молодому, который затрепетал весь, как осина.

- Эге! продолжал незнакомый, не обращая внимания на смущение Грицка: эге! да у вас нет ни бандуры, ни скрипицы! Что за казацкая свадьба без скрипицы?

Один из гостей, посмелее других, отвечал, что верно погода помешала Хоме Коропскому прийти с бандурою на веселье.

- Только за этим дело стало! Ну так и вас потешу, ради друга моего Кожуха. Со мной, как нарочно, случилась моя скрипица, и я, хоть и не записной музыкант, а сыграю не хуже какого-нибудь Хомы Коропского!

Он вышел за двери, и чрез миг возвратился в хату со скрипицею под мышкой. Все изумились, и особенно дружка, который клялся, что у незнакомца не было с собой скрипицы, когда он встретил его у ворот.

Как бы то ни было, только незнакомец взмостился на стол и начал резать на скрипице так же проворно и хорошо, как будто он век не знал другого промысла, кроме скрипицы. - Парубки, молодицы и дивчата, позабыв свой страх, стали изо всех сил выплясывать горлицу и гопака, так что оконницы дрожали. Один Грицко стоял задумавшись.

- Что ж не пляшешь, пан Грицко! закричал музыкант, не переставая наигрывать на скрипице. Становись, тряхни стариной!

При этих словах он ударил его смычком по голове. Лишь только он его ударил, печаль у Грицки мигом пропала: он стал плясать, пень, свистать, шуметь и городить околесную; но веселость его была такая странная, что его скорее можно принять было за полоумного, нежели за человека, который только что обвенчался с красавицею.

Правду сказать, скрипица незнакомого музыканта наводила на всех какую-то чудную веселость, невольную и страшную: все плясали и смеялись, будто в просонках, а у каждого было тяжело на душе. Тьма тьмущая самых грешных помышлений вертелась на уме, и самый воздух в хате стал душен и тяжел, будто на виннице.

Когда запели полуночные петухи, незнакомец перестал играть, положил скрипицу под мышку, слез со стола и подошел к молодому.

- Пора, Грицко! сказал он, взяв его за руку.

- Еще одну ночь! Только одну ночь! стал умолять Кожух, у которого тряслись все члены.

- Нет! отвечал незнакомец.

- По крайней мере дай мне хоть час, один только час...

- Нет, молвил этот глухим голосом.

- Ну четверть часа! сказал, упав на колени, вольный казак, будто пред иконою.

- Мне стало жаль тебя, прошептал незнакомец, насладившись отчаянием молодого. Пусть жена твоя подпишет эту паперу, и я даю вам сроку восемь дней.

Надобно знать, что Галя выучилась читать и писать в Коропе у деда своего, соборного дьяка.

Незнакомец вынул из-за пазухи какую-то красную паперу, и золотой каламарь с серебряным пером. Лишь только увидел Грицко этот прибор, как закричал изо всех сил: "Нет, ни за что!"

- Ну, так пойдем! сказал хладнокровно незнакомец, а ты меня проводишь.

Раскланявшись преучтиво со всяким, он обнял Грицка, и, обратясь к молодой, примолвил ласково:

- Не сердись, Галечка, что я увожу с собою твоего красавца; ты скоро с ним увидишься, моя милая!

И они ушли.

На другой день, после долгих поисков, нашли Грицка мертвым; он лежал под большим дубом, расщепленным грозою, на дороге в Нехаевку.

Когда стали его отпевать в Отюше, свечи потухли в церкви; и даже молва носилась в народе, что труп Кожуха, на другой день похорон, был украден кем-то из могилы.

Бедная Галя лишилась рассудка. Убрав голову соломою, она бродила в лесу, по-за деревнею, и пела песню : Не ходи, Грицю, на вечерницу! Она умерла ровно через год, в тот самый день и час, когда лишилась своего суженого.

Так велика сила нечистого, да сохранит нас от него Господь!

Петрусь Медвёдовский.

15 ноября.

Особы, благоволившие подписаться на первую часть "Запорожской старины", сим извещаются, что они в непродолжительном времени получат в добавок к трем книжкам этой части издания, разосланным в свое время: 1, книжку первую дополнений, 2, книжку первую литературных прибавлений, в которых будут помещены, кроме исторических статей об Украине, и рассказов об обычаях и нравах народа украинского, стихотворения лучших писателей украинских и повести: Грыцька Основьяненка, Казака Луганского, Рудого Панька, Хомы Москаля, и др.

Цена подписная всем пяти книжкам десять рублей асс.

Желающие подписаться на получение 2-й части "Запорожской старины", могут адресоваться в Харьков, к издателю Измаилу Ивановичу Срезневскому; они получат, также как и подписчики на первую часть, пять книжек: 1. Три книжки "Запорожской старины" песни, думы, сказания летописцев и предания о лицах и событиях от Богдана Хмельницкого до смерти Мазепы; 2. Книжку вторую дополнений; 3. Книжку вторую литературных прибавлений. Подписная цена - десять рублей ассигнациями.

1835.

68. Жизнь Мазепы. Сочинение Бантыша-Каменского. М. 1834 г., в тип. Семена, 92 стр. в м. 8 д. л., с портретом и снимком подписи Мазепы.

В этой книжке почтенный автор "Истории Малой России" собрал все сведения, разбросанные в разных книгах, о замечательной судьбе человека, занимающего несколько страниц в истории времен Петра Великого. Любители отечественного дееписания, конечно, будут благодарны Н. Н. Бантышу-Каменскому за его новый труд, избавляющий их от прочтения десяти томов, где разбросаны немногие сведения о Мазепе. В нашей литературе так мало биографий знаменитых особ, что книга г. Бантыша-Каменского, мы уверены, напомнит занимающимся отечественною историею об этом важном недостатке, и, быть может, заставит кого-либо из них посвятить несколько времени на жизнеописания наших лиц исторических. М. М-ский.