Архів старих газет; Архив старых газет

27 февраля.

Прогулка по южному берегу Тавриды от Алушты в Алупку.

Если живое, пылкое воображение успеет соединить романтические описания лучших мест Швейцарии и Италии в одну картину, то она будет списком некоторых богатых и занимательных видов южного берега Тавриды (*). Пораженные, встревоженные мои чувства, не в силах передать все те впечатления, которые могли бы убедить всякого в истине сего сравнения: потребно редкое искусство, чтобы описать хотя одну часть сей страны, где богатство и изобилие природы, мрачное и унылое, обыкновенное и чрезвычайное, соединено с роскошным, пленительным, веселым, в одну единственную и великолепную перспективу; нужен особенный дар, чтобы представить все это с теми оттенками, в тех красках, которые так новы, так редки, и так много чего-то особенного представляют уму и сердцу!

Я видел только часть южного Крымского полуострова, от Алушты до очаровательной долины Алупки, и на этом малом пространстве моей прогулки видел места, где всякий след освящен каким-нибудь воспоминанием древности; где на каждом шагу странник находит тысячу предметов, достойных волшебного пера поэта, или легкой и натуральной кисти живописца! Лабиринт гор, покрытых лесом, пропастей, изрытых необыкновенными потрясениями земного шара над безднами ревущего моря - это беспокойная дорога от Алушты, почти до Урзуфа! Голые утесы пораженного хребта, подобно развалинам старых укреплений, с трех сторон ограничивают горизонт беглого взора. Смелые потоки, вырываясь из каменных вершин, то шипят, омывая корни вековых дубов, то ревут в развалинах, удерживаемые обломками, и наконец, падая с высоких уступов в пропасти, оглашают своим шумом молчаливую окрестность. На каждом шагу заметны следы насильственных ужасных потрясений. Гигантские обломки обрушенных гор, рассеянные по косогору, кажется, каждую минуту готовы ринуться в открытое море, и путник, робко пробираясь среди сих великанов, опушенных мхом, или расцветающею бековиною (vitalba), не смеет поднять своих взоров, чтобы измерить всю угрожающую ему опасность. Нередко, посреди сей картины печального разрушения, встречается веселая рощица, - тихое журчание ручья располагает к отдохновению, мягкая зелень заменяет спокойное ложе, а ласковый привет горца заставляет забыть прошедшие ужасы. Иногда узкая тропинка по тесным и извилистым ущельям выводит прямо к отлогим берегам спокойного моря, - высокие, медленные и тяжелые волны мгновенно падают у самых ног изумленного путешественника; клочки густой пены покрывают узкую дорожку, и жадный взор, силяся проникнуть сквозь синеющиеся зыби, блуждает по светлым чешуям беспредельного, необозримого пространства под. С другой стороны, над самою головою протянуты обрывы совершенно рассеченных гор. Здесь открытое поле для наблюдений натуралиста, где в самом живописном виде разноцветными узорами или зубцами расположена слоистая их порода; здесь неисчерпаемый источник мнений, догадок, в рассуждении происхождения сих громад, может быть, вытесненных необыкновенною силою, из самых глубоких недр земли (**). Опустошительное действие огня во многих местах оставило явные следы свои: мелкая сажа, не совсем еще стертая влиянием атмосферы и различными ее переменами; чрезвычайная рыхлость породы, безжизненная, хладная окрестность: все это подтверждает ужасное насилие сей опустошительной стихии. Здесь редко где меж глинистыми насыпями зеленеющие кусты каперсов, или изнуренные деревца, на самой неблагодарной почве, смягчают наружность дикого местоположения.

Мало-помалу удаляясь от берегов моря к северо-востоку, дорога нечувствительно делается выше, разнообразнее, виды живее, горизонт обширнее. Здесь гора Аюдаг, или Медведь, первая останавливает взор странника к западу. Подобно грозному исполину, на сем поле повсеместного поражения, она одна выдерживает все упоры времени, все усилия соседственной стихии, с трех сторон пожирающей ее основание! Особенная несоразмерность в частях сей громады; согнутый дугою хребет, постепенно склоняющийся к морю и отсеченный острым утесом; густой мелкий лес, совершенно покрывающий ее с самого основания - в отдалении, скрадывая прочие части, весьма живо представляет сходство с огромным пьющим медведем, который желает, кажется, осушить эту беспредельную, влажную массу, в пучинах которой он стоит спокойно.

(Окончание впредь.)

(*) Чтобы не показалось это сравнение слишком увеличенным, преставляю здесь слова автора, снискавшего доверие и уважение всей просвещенной публики: "Почти во всякое время года можно проезжать с приятностью прекрасные местоположения Таврии. Если искуссный майор Иванов велит выгравировать срисованные им двести видов, то беспристрастный знаток не преминет дать им преимущество над ледниками и славными местоположениями Швейцарии, одолженными частью своей славы резцам и пиитическим внушениям Мехельна, Альбертия, Галлера и Лука". - История Таврии, том І, стр. 16. Сестренцевич-Богуш.

(**) По мнению Плиния, вся равнина Крымского полуострова, наполненная ныне соляными озерами, была некогда покрыта водою, а возвышенная часть, к коей принадлежит весь южный берег, оставалась островом. Plin. Histor. I. IV, cap. 12. Догадка сия, по существу явных признаков, может быть всегда принята за самую истину; впрочем, повсеместные следы чрезвычайных, насильственных изменений всего южного берега Тавриды, самое неправильное направление гор между юго-востоком и северо-востоком; чрезвычайная глубина моря у берегов; прямые, так сказать, как бы отрезанные утесы, и наконец самая природа, состоящая из второстатейных последнего рода слоев: все это может породить двоякое заключение: или, что вся сия громада слоев поднята выше моря чрезвычайною какою-нибудь силою, действовавшею в глубине; или, что сердце сей цепи гор опустилось в морскую бездну. Так говорит знаменитый Паллас, и я предоставляю новейшим натуралистам подтвердить или опровергнуть сие мнение!

1 марта.

Прогулка по южному берегу Тавриды от Алушты в Алупку.

(Окончание.)

Вот предметы, которые развлекали мое внимание по дороге к Кучук-Ламбаду! - Солнце начинало уже склоняться к западу, пылающие лучи его казались обессиленными, прохлада наступающего вечера делалась заметнее, когда я оставил Алушту. Частные трудности дороги, изнурение сил не уменьшили моей бодрости; проезжая места довольно опасные, я с особенным чувством удовольствия наблюдал беспрестанно изменяющиеся виды природы, - и нечувствительно, посреди разнообразных сцен, приближаясь к Кучук-Ламбаду, едва ли помнил о его существовании! Двое моих спутников, почти разочарованных частыми путешествиями по южному берегу, равнодушно улыбались там, где потрясенный необыкновенными ощущениями, я старался передать им свои впечатления, свои восторги. Не видя должного участия, мое внимание, развлекаемое живостью новых, поразительных предметов, остановилось на картине заходящего солнца, коего лучи горели на гладкой поверхности спокойных вод. Вдали сумрак вечера облекал мрачным покровом предметы, сами по себе меланхолические.

Дорога вела на возвышенность горы. Мои товарищи готовы были спуститься по другую ее сторону, и я, не желая отстать в сих вертепах, решался несколько раз понудить усталую свою лошадь; но трудность дороги и изнурение сил делали все понуждения тщетными; шаг за шагом следовал тем же порядком. Наконец, когда мы достигли гладкого утеса, коим замыкается извилистая дорога по возвышению, занимательность открытого и живописного ландшафта остановила меня при первом взоре: залив, так сказать, врезавшийся в горы и окруженный ими наподобие амфитеатра, в первую минуту впечатления представился мне круглым озером. Скоро обманутый в своем ожидании, я старался далее удовлетворить своему любопытству - ступил несколько шагов, и посреди густых, веселых садов, открылась татарская деревня из немногих, бедных, каменных хижин с плоскими земляными кровлями. Сквозь чащу сплетшихся дерев показывались здания лучшей, европейской архитектуры, и пред глазами очарованного странника обрисовывали прекрасный Кучук-Ламбад со всеми его картинными совершенствами.

Положение сего места отвечает греческому названию (Lampas) лампада.  Кучук, означая малый, вероятно прибавлено в противоположность другой деревне, находящейся в недальнем расположении близ Алушты, и называемой Биюк-Ламбад: большая лампада. - Глубокая впадина между горами, заваленная во многих местах, прилегающих к морю, ужасными глыбами камней, кои напоминают недавнее и сильное потрясение, заключает маленькую рейду и небольшую долину. Лучшие плодовые деревья, виноградники, подтверждают богатство почвы и благодетельное влияние климата. Два быстрые потока, извиваясь по различным направлениям, орошают веселые огороды, сады, и с колес мельницы падают в море.

Здесь, по преданию, некогда процветал торговый город Лампас (*). С возвышенного утеса, обнимая взорами всю окрестность, я старался открыть какие-нибудь следы его прежнего существования; но усилия мои остались тщетны. - Сколько веков пролетело с того времени над сею страною? Сколько перекотилось шумных народов, искавших крови и добычи? Сколько насильственных потрясений испытали самые окрестности? Ничтожество и здесь, куда едва ли скоро мог проникнуть взор человечески, - и здесь положило печать свою. Ныне, может быть, меж прахом первых обитателей сего места, неутомимая рука пахаря проводит соху, бросает зерно - и изрытые их могилы орошаются потом трудолюбия, нового и чуждого им поколения! Одни голые и дикие утесы смежных гор, как безмолвные зрители всех перемен и всех изменений, происшедших на сем малом театре - оттененные какою-то мрачною пеленою, сетуют, кажется, о прежнем величии и блеске сего места! .. Но мне ли следовать за всеми переворотами веков минувших? ... Я вижу здесь новые, возрождающиеся племена, воздвигаемые здания, вижу и, восхищаясь настоящим, забываю прошедшее! ..

Прекрасный дом, принадлежащий А. М. Бороздину, усиливает картину очарования в сем месте, где сама натура пленяет каждого. Рисуясь на зеркальной поверхности чистых вод, осененных плодовыми деревьями, - он невольно возбуждает мысль о пленительной Италии, - переносит в те места, где некогда гордые победители целого света - вельможи народа римского, отягченные триумфами и рукоплесканиями черни, отдыхали после своих трудов, погружаясь в созерцание натуры, при виде пылающего Везувия или зияющих пучин Сциллы!

Так, блуждая в обширных пределах мечтательности, медленно спускался я в долину. - Густые тени вечера уже начинали скрывать от меня отдаленные предметы. Молча присоединился я к товарищам, и с нетерпением желал достигнуть Парфенита, где предлежит нам ночлег. В. С.

Симферополь.

(*) История Таврии, том І, стр. 28.